Сад вечерних туманов - Энг Тан Тван - Страница 25

25

Двое рабочих, приподняв, держали первый камень над землей, пока Аритомо просовывал под ним оплетку из прочной веревки. Оплетку подцепили к лебедке, свисавшей с восьмифутовой[116] деревянной треноги. Опоры треноги были обвязаны по верхушкам кольцами веревки, и каждую из трех можно было перемещать, применяясь к контуру местности. Каннадасан крутанул рукоять лебедки, и валун тяжело оторвался от земли: гора, сбрасывающая оковы гравитации. Когда валун поднялся фута на три[117], Аритомо остановил рабочего и вручил мне щетку с жесткой бамбуковой щетиной. Я дотянулась до проемов в оплетке и счистила с валуна комья земли, корни и всяких личинок. Когда я закончила, мы обвязали камень веревками, привязав их к центру тяжелого шеста. Я вскинула передний конец шеста на плечо, но от тяжести осела на одно колено. Рабочие бросились было мне на помощь, но я только отмахнулась от них. Услышала, как Каннадасан пробормотал сзади:

– Мисси, он слишком тяжел для вас, лах.

Аритомо, стоя в стороне, следил за мной. Меня ожгло ненавистью к нему. «Сейчас все по-другому, – говорила я себе, чуя, как пот катится по спине. – Я больше не узница джапов, я свободна, свободна. И я жива».

Тошнота отступила, но оставила кислый осадок в глотке. Я облизнула губы и глотнула – разок, другой.

– Подожди, Каннадасан, тунгу секейап[118], — подправила веревки и подала ему знак: – Сату, дуа, тига[119]!

На счет «три» мы снова подняли шест на плечи. Мужчины гикали, подбадривали криком, пока я, словно раненое животное, шаталась на ногах, отбиваясь от врезавшейся в плечо боли.

– Джалан![120] – крикнула я, указывая дорогу.

Утро было потрачено на чистку валунов и перенос их на участок перед верандой у входной двери. Когда был опущен последний камень, Каннадасан с рабочими уселись на корточки на травке, пустив по кругу пачку сигарет и утираясь полотенцами. Я последовала за Аритомо в дом, в гостиную. Оклеенные бумагой двери были закрыты, и я обнаружила, что за ними находится целый ряд раздвижных застекленных дверей. Аритомо кивнул мне на место, где можно было присесть. Я показала свою перепачканную в грязи одежду:

– Я перемазалась вся.

– Садитесь.

Дождавшись, когда я исполнила приказ, он раздвинул сначала застекленные двери, а потом – и бумажные ширмы, открывая вид на сад. Над деревьями по небу зубчатой линией тянулись горы.

Аритомо опустился на колени рядом и руками показал Каннадасану и другим рабочим, где, по его замыслу, должен быть помещен первый валун. Наконец они установили камень так, как он считал нужным. То же самое садовник проделал с четырьмя оставшимися камнями, утверждая каждый на коротком расстоянии от предыдущего, настраивая гармонию музыки, слышимой только им самим.

– Они похожи на строй придворных, кланяющихся и отшатывающихся от императора, – заметила я.

Он одобрительно хмыкнул:

– Мы строим композицию картины вот в этой рамке, – и, очерчивая пальцами прямоугольник в воздухе, провел линии по крыше, опорам и полу. – Когда смотришь на сад, смотришь на произведение искусства.

– Но композиция не выверена, – вытянула я руку. – Зазор между первым и вторым камнями слишком широк, а последний камень слишком близок к третьему. – Я еще раз осмотрела ландшафт. – Они смотрятся так, будто вот-вот повалятся в пустоту.

– И тем не менее именно в этом расположении чувствуется динамика! Взгляните на наши картины – большие пустуты, композиция асимметрична… в них – ощущение неуверенности, зыбкости, готовности к изменениям. Именно это мне здесь и нужно.

– Как мне узнать, куда помещать камни?

– Каков первый совет, который дает «Сакутей-ки»?

Я подумала секунду.

– «Следуй требованию камня».

– Эти слова открывают книгу, – согласно кивнул он. – Место, где вы находитесь, это отправная точка. Именно отсюда гость обозревает сад. У всего посаженного и созданного в Югири есть своя дистанция, свой масштаб и свое пространство, исчисленные в отношении к тому, что видится отсюда. Это место, где первый камешек разбивает гладкость воды. Поместите первый камень как следует, и остальные подчинятся его требованиям. Этот эффект распространяется на весь сад. Если исполнить пожелания камней, они будут счастливы.

– Вы так говорите, будто у них есть души.

– Разумеется, есть, – слегка пожал он плечами.

Мы сошли с веранды и присоединились к рабочим.

– Всего лишь треть каждого камня должна быть видна над землей, – сказал Аритомо, подавая мне лопату. – Так что копайте глубже.

И он оставил нас наедине с работой.

Ручка лопаты быстро натерла волдыри на моих голых ладонях. Земля не была твердой, но уже через несколько минут я обливалась потом. Не один и не два года прошло с тех пор, когда я последний раз выполняла тяжелую физическую работу, эту или другую, так что приходилось частенько брать передышку. Аритомо вернулся два часа спустя, когда я уже закопала все пять камней до нужного ему уровня. Встав на колени, он принялся плотно уминать почву вокруг основания камней, велев мне делать то же самое.

Я погрузила пальцы в рыхлую почву – земля дарила коже ощущение прохлады и влаги, успокаивая боль в левой руке. Такое простое, элементарное действие: голыми руками притронуться к земле, по которой ходим, – а вот поди ж ты, я и не помнила, когда делала это в последний раз…

К вечеру тело у меня одеревенело и болело. Прежде чем отправиться домой, я прошла мимо участка, где мы раньше днем посадили камни. По одну сторону его стояли мешки с гравием: его приготовили для того, чтобы в завершение работ разровнять по площадке. Я коснулась округлой верхушки одного из камней, толкнула его. Он стоял прочно, недвижимо, словно бы пророс от каменного ствола, вознесшегося из несусветной глубины под ногами, а не был уложен нами всего лишь утром.

Аритомо вышел из дома, за ним мягко вышагивал большой шоколадный бирманский кот. Садовник заметил, что я смотрю на кота.

– Это Кернильс, – возвестил он. – Мне его Магнус подарил.

Несколько мгновений мы следили, как тянутся по земле тени от камней.

– Где планы и чертежи этого сада? – спросила я. – Хотелось бы взглянуть на них.

Аритомо повернулся ко мне и слегка коснулся рукою головы.

И в тот момент меня поразило, до чего же он похож на эти валуны, которые мы переносили и закапывали все утро.

Миру видна всего лишь малая его часть – все остальное запрятано глубоко внутри и скрыто от глаз.

Глава 8

В бунгало, снятое мною у Магнуса, можно было вселиться уже к концу моей первой недели ученичества у Аритомо. Фредерик, каждый вечер заходивший в Дом Маджубы, в пятницу за ужином предложил мне помочь перевезти вещи.

– Завтра утром устроит? – спросил он. – Скажем, часов в девять?

– Лучше соглашайся, – проворчал с другой стороны стола Магнус. – Молодой человек вскоре покидает нас.

– В девять вполне годится, – сказала я.

От работы неделю напролет в Югири у меня ломило все тело, а потому мысль, что кто-то будет помогать с переездом, была приятна.

В ту ночь, прежде чем лечь спать, я несколько минут простояла у балюстрады террасы между тенями от двух мраморных статуй. Надвигавшийся дождь привносил в воздух запах свежести с легким металлическим привкусом, словно бы его прожгла затаившаяся в туче молния. Запах напомнил мне о времени в лагере, когда мой разум цеплялся за малейший, самый несущественный пустяк, чтобы отвлечься: бабочка, вспорхнувшая с куста, паутина, растянутая по веточкам нитями шелка и просеивающая воздух для насекомых…

Начальные такты мелодии «Und ob die wolke»[121] тягуче полились из открытых окон гостиной. Магнус опять поставил пластинку с Сесилией Весселс[122]. Внизу, в долине, бусинки света засияли на деревьях вокруг Югири. Я смотрела туда, пытаясь угадать, чем занимался в своем доме Аритомо.

вернуться

116

Около 2,5 метра.

вернуться

117

Чуть меньше метра.

вернуться

118

Тунгу секейап – обожди немного (малайск.).

вернуться

119

Сату, дуа, тига! – Раз, два, три! (малайск.).

вернуться

120

Джалан! – Пошли! (малайск.)

вернуться

121

«Und ob die wolke» – «Толпами ходят в небе тучи», каватина Агаты из оперы Карла Марии фон Вебера «Вольный стрелок».

вернуться

122

Сесилия Весселс – южноафриканская оперная певица (1895–1970), первая, получившая признание в Европе и широчайшую известность в Южной и Юго-Западной Африке. Ее исполнение партии Агаты до сих пор считается одним из лучших.