Сад вечерних туманов - Энг Тан Тван - Страница 43

– Мисс Тео? – произнес мужчина. Лишь через секунду-другую я признала голос А Чона. Мы с ним за все время, которое я проводила в Югири, и парой слов не перебросились. А Чон приблизился к ступенькам, ведшим на веранду.

– Что стряслось? Что-то случилось с мистером Накамура? – спросила я.

– Мой старший брат… – начал он на ломаном английском, – мой старший брат с «людьми в чаще»… но теперь он хочет выйти из джунглей.

Я спустилась по ступенькам и быстро пошла вперед. Аритомо рассердится, если я заставлю его себя ждать.

– Ты поддерживал с ним связь?

– Все то время, как он ушел в джунгли, когда началось Чрезвычайное положение, – ответил А Чон, поспевая за мной. – Весть от него приходила раз в месяц, иногда – раз в два месяца.

– Ты давал ему еду? Деньги?

Я замедлила шаг, глядя на него. Домоправитель покачал головой. Верить ему было нельзя, но я не допытывалась. Вспомнила то утро, когда вышла прогуляться и увидела фигуру в хаки у пруда. Скорее всего гость был К-Том. Теперь уже я не могла с уверенностью сказать: был ли присоединившийся к нему другой человек Аритомо или его домоправитель.

– Так, и что ты от меня-то хочешь?

– Он хочет знать, можно ли верить вот этому… – А Чон протянул мне листок коричневой бумаги. Развернув его, я увидела одну из тысяч листовок с охранной грамотой для тех, кто сдастся, которыми правительство с воздуха забрасывало джунгли.

– Насколько мне известно, правительство всегда соблюдало свои обещания, данные… коммунистам, которые сдавались добровольно, – сказала я. – Как зовут твоего брата?

– Квай Хун. Сколько правительство заплатит ему, если он сдастся?

Мы добрались до сути. Прагматизм по-китайски: даже посреди опасности следует прикинуть, сколько же можно на ней выгадать.

– Как сказать… все зависит, в каком твой брат звании, от важности и полезности сведений, которые он принесет с собой. Награда за Чинь Пена установлена в двести пятьдесят тысяч долларов.

Чинь Пен был генеральным секретарем КПМ. Я была совершенно уверена, что коммунистам уже известна шкала наград.

– Только ты же не из-за этого сюда пришел, так?

– Квай Хун знает про вас, – сообщил домоправитель. – Он знает, что вы здесь. Он хочет сдаться.

– Может явиться в любой полицейский участок. В Танах-Рате есть такой. Уверена, ему известно, где это… наверное, уже нападал на него… и не раз.

– Он говорит, правительство его не обманет, если его приведете именно вы.

– Что говорит Аритомо?

Домоправитель отвел глаза в сторону.

– Мистер Накамура очень рассердится на меня, если я приведу беду в его дом.

– Есть определенные правила, которым надлежит следовать твоему брату, если он хочет сдаться, – сказала я, возвращая А Чону листовку с пропуском. – Я тут на самом деле ничего не могу сделать. И спецслужбы заведут на него досье. Узнают, что он твой брат. Им нужно будет допросить тебя. Хотел ты того или нет, ты уже привел беду в дом мистера Накамура.

– Мать Квай Хуна была у моего отца женой номер один. Моя мать – номером три. Он свои браки никогда не регистрировал. Мы с мальчишеских лет не жили в одном городе. Никто не знает, что мы наполовину братья. – Домоправитель все смотрел и смотрел на меня, переплетая и расплетая пальцы.

Я не хотела впутываться в его проблемы, мне хотелось прогнать его.

Почуяв это, А Чон взмолился:

– Он ждет в джунглях за вашим домом. С ним еще несколько друзей. Помогите ему. Толон-лах[167], мисс Тео.

К-Ты, как только вошли через черный ход, сразу опустили занавески на окнах. Все четверо были китайцами, из них – одна женщина лет двадцати с небольшим. Меня обдало холодом при мысли, что они прятались за моим бунгало, следили за каждым моим шагом невесть с какого времени. Я потянулась включить свет, но голос остановил меня. Мы уселись на кухне вокруг стола, бледные лица пришельцев слабо высвечивались в темноте. Брат А Чона заговорил со мной на мандаринском китайском, но поняв, что я с трудом пытаюсь вникнуть в его слова, перешел на малайский:

– Мы из Третьего полка Южной дивизии, – сказал он. – Мы хотим сдаться.

– Почему?

Я чувствовала себя уязвимой, разговаривая с бандитом не в тюремной камере, без защиты охраны. Трудно было даже поверить, что я сижу тут и распиваю чаи с террористами, а всего несколько месяцев назад я из кожи вон бы лезла, добиваясь, чтоб их повесили.

– Наши командиры едят по три раза в день, тогда как остальные голодают. Они получают деньги и могут их тратить. Они имеют лекарства, когда заболевают. Их женщинам разрешают жить с ними. – Кулак Квай Хуна бухнулся о его грудь. – Я осудил все это на встрече в Центральном комитете. Я критиковал вождей.

Стул под ним закачался, а Квай Хун распалялся все больше:

– Три дня назад командир приказал мне наведаться в еще один полк в Танджонг-Малим. Это был всего лишь предлог, чтоб убрать нас из лагеря – завести в какое-нибудь гиблое место в джунглях и убить.

– Скоро они поймут, что мы сбежали, – заговорил еще один К-Т. – Нам надо двигать отсюда.

Квай Хун снова повернулся ко мне. За окнами становилось светлее, и мне уже лучше было видно его лицо.

– Я хочу привести матамата в наш лагерь раньше, чем они его бросят. Чем больше офицеров мы схватим, тем больше денег получим. Еще я знаю, где находится Чинь Пен. Я хочу, чтоб вы поговорили с кем-нибудь из начальства, с кем-нибудь, кто сможет нам предложить самую выгодную сделку. Вам лучше знать, к кому обращаться.

Почти все магазины в Танах-Рате уже закрылись по случаю китайского Нового года. Я свернула с главной дороги и по усыпанной листьями улочке поехала к гостинице «Коптильня», перед ложнотюдоровским фасадом которой густо росли пурпурные бугенвиллеи. Гостиница с ее низкими потолочными балками, толстыми коричневыми коврами, громоздкой мебелью и стенами, украшенными живописными сценами охоты на лис в пыльных золоченых рамах, напоминала мне о сельских постоялых дворах вокруг Кембриджа. Служащий, стоявший за стойкой портье, указал мне на телефон в нише за вестибюлем. Инспектор Ву взял трубку, когда я уже собиралась дать отбой, и я рассказала ему о намерении Квай Хуна сдаться. Сквозь сплошной треск разрядов на линии я услышала, как инспектор тихо присвистнул.

– Он член окружного комитета Южного Перака, – сказал он. – Большая шишка. Ему известны имена всех командиров частей и членов комитета.

– Ну, так прямо сейчас он сидит у меня в бунгало с тремя своими товарищами. Он проведет вас к их лагерю, только вам нужно приехать немедленно.

– Ваш-то черпак как в этом горшке оказался? – задал вопрос Ву.

Носильщик, толкая перед собой тележку с багажом, прошел мимо меня вслед за европейской парой. Я понизила голос:

– Как вы и предупреждали меня раньше, я хорошо известна К-Там.

Без каких-то минут одиннадцать инспектор Ву со своими людьми примчались к моему бунгало на машинах без номеров. Чайные поля вокруг были пусты, тем не менее полиция закутала одеялами головы К-Тов, прежде чем препроводила их в лишенный окон фургончик.

– Так, значит, негодяи взяли и заявились сюда, нежданно-негаданно, невесть откуда, и обратились к вам за помощью? – спросил инспектор Ву, когда его люди захлопнули дверцу фургончика и заперли ее.

– Потрясающее невежество в этикете общения, правда? – усмехнулась я в ответ. – Могли бы, по крайности, записку подбросить, спросить, в какое время мне будет удобно их принять. Сколько, по-вашему, денег они получат?

Инспектор сделал долгую затяжку сигаретой.

– Тысяч двадцать долларов, возможно. Может, даже и больше, если наш набег накроет каких-нибудь высокопоставленных коммунистов. Вам с этого тоже, может, перепадет. Немножко. – Он взглянул на меня, и я поняла: ожидает, что я откажусь.

– А вас не приводит в негодование, что они получат вознаграждение, тогда как жизнями рискуете вы, полицейские?

167

Толон-лах – зд.: помогите, пожалуйста (малайск.).