Сад вечерних туманов - Энг Тан Тван - Страница 51

51

– Он мне об этом никогда не говорил.

Было нечто странное в том, как жизнь Аритомо то и дело соприкасалась с моей: мы походили на два падающих с дерева листка, то и дело задевающих друг друга, кругами снижающихся до лесной подстилки…

– Как и ты, он тоже не захотел остановиться у нас. Я уж сомневаться начал, уж не запах ли какой дурной от нас с Эмили идет. – В рассеянии он принялся почесывать грудь, однако перестал, уловив, что я пристально смотрю на него.

– Ваша татуировка, – сказала я, закрывая альбом. – Это он вам ее сделал?

Он тер стакан пальцами, смазывая бисеринки осевшей на нем влаги.

– Ты так и не забыла?

– Как можно! – воскликнула я. – Так это был Аритомо, верно?

Подозрение все больше и больше разрасталось во мне с той самой поры, как Аритомо показал мне свой экземпляр «Суикоден». По выражению лица Магнуса я поняла: это правда.

– Дайте мне ее посмотреть.

Он будто и не слышал.

Я уж готова была еще раз попросить, но он принялся расстегивать рубашку. Движения его были размеренными, будто он кнопки из пробковой доски на стене вытаскивал. Остановился, когда рубашка была расстегнута на груди на треть. Треугольник возле горла загорел и морщинился, а кожа пониже выглядела бледной, гладкой и мягкой. Татуировка красовалась прямо над сердцем: она оказалась меньше, чем мне помнилось: прекрасно изображенный глаз, голубизна радужной оболочки которого почти повторяла ту, что окрашивала зрачок самого Магнуса. Фоном служил прямоугольник, составленный, как я поняла, из цветов трансваальского флага.

– Очень досконально, – сказала я.

Магнус, опустив голову, глянул себе на грудь и сбившимся в хриплый комок голосом произнес:

– Я сказал ему, что не хочу ничего чересчур японистого.

Поблескивавшие цвета остались живыми и через много лет…

– Так и кажется, будто он сделал ее совсем недавно.

– Краски он сам смешивал. – Магнус погладил татуировку пальцами, потом посмотрел на их кончики, будто проверил, не окрасились ли они.

– Больно было?

– О ja. – Он поморщился от воспоминания. – Он предупреждал меня, но это оказалось хуже, чем я ожидал.

– А зачем вы ее накололи?

– Бахвальство, – бросил он в ответ. – Это вроде медали: отличало меня от других людей. Я вечно чувствовал себя неполноценным… – он тронул повязку на глазу. – В Токио меня сводили в баню. Jislaik[182], это надо было испытать! Кругом ходят мужики kaalgat[183] с татуировками по всему телу… драконы и цветы… воины и красавицы с длинными черными волосами. Они раздражали меня, те татуировки. И одновременно казались такими красивыми!

– Когда вы сделали наколку?

– Когда он гостил у нас, я рассказал про татуировки, которые видел в бане. Он предложил мне сделать такую, только маленькую, если я продам приглянувшийся ему земельный участок. – Магнус застегнул рубашку и расправил складки. – Цену он предложил мне отличную да еще и в мою плантацию малость денег вложил. Мне это очень помогло: в то время с деньгами туго было.

В лесу затрещал козодой. Впервые со времени переезда в бунгало я услышала эту птицу. Местные звали ее бурунг ток-ток, а некоторые даже ставки делали на то, сколько раз издаст она свой характерный постукивающий звук[184]. Птица опять подала голос, и я по привычке принялась считать, заранее загадав про себя число: так я поступала в лагере, когда, лежа на нарах, пыталась отрешиться в мыслях от высасывавших меня комаров и блох.

Я почувствовала на себе взгляд Магнуса.

– Ну как, выиграла? – спросил он, улыбаясь.

– Я никогда не выигрывала, загадывая на ток-токов.

Он встал, собираясь уходить:

– Пусть альбом у тебя побудет. Вернешь, когда вдоволь насмотришься.

Сойдя по ступенькам веранды, я проводила его до «Лендровера».

– А чувство неполноценности – оно ушло после того, как вы наколку сделали?

Он остановился и посмотрел на меня. Старая печаль помутила взор.

– Оно не уйдет никогда, – выговорил он.

Птица ток-ток вновь затрещала после того, как Магнус отъехал и звук его машины затих. Я стояла на дорожке, считая трели.

И в очередной раз проиграла, заключив пари с самой собой.

Вся минувшая неделя требовала больших усилий, нежели обычно, а потому субботним утром я сладко нежилась в постели, пока не услышала, как кто-то зовет меня. Рассеянный по стенам спальни солнечный свет поведал, что было около половины восьмого. Я накинула халат и задержала на мгновение взгляд на картине Юн Хонг, прежде чем выйти. Аритомо стоял на веранде, в руке у него небрежно болтался рюкзак.

– А, вот и вы, – сказал он. – У меня птичьи гнезда кончились.

– Торговец лечебными травами в Танах-Рате ими не запасается, – напомнила я ему. – И лавка его в такое время еще не открыта, тем более в субботу.

– Одевайтесь. Поспешите! – Он хлопнул в ладоши. – И оденьте ботинки покрепче. Мы отправляемся в горы.

Мы пошли пешком, держа путь к северу от плантации Маджуба. Далеко на востоке облака кольцом окутали гору Берембун. Вскоре чайные поля сменились невозделанными склонами. На самом краю джунглей Аритомо остановился и, обернувшись, некоторое время пристально вглядывался в путь, каким мы пришли. Оставшись доволен, он ринулся в заросли папоротников. После секундного колебания я последовала за ним.

Трудно описать, на что похоже вхождение в тропический лес.

Взгляд, привыкший узнавать линии и формы, ежедневно видимые в городах и селениях, ошеломлен беспредельным разнообразием побегов, кустов, деревьев, папоротников и трав – и все они рвутся к жизни безо всякого порядка или сдержанности. Мир предстает в единой раскраске, почти одноцветным. Потом, постепенно, начинаешь воспринимать оттенки зеленого: изумруд, хаки, селадон, лайм, шартрез, авокадо, олива. А когда взгляд пообвыкнет, начинают проявляться и другие цвета, они рвутся занять подобающее им место: стволы деревьев, исчерченные прожилками белого, желтые печеночники и красная росянка в потоках солнечного света, розовые цветы трепещущих вьюнов, обвивающихся вкруг ствола дерева…

Временами звериная тропа, по которой мы шли, совершенно пропадала в мелколесье, однако Аритомо всякий раз без колебаний погружался в растительность и мгновение спустя выбирался из зарослей на другую тропу. Многоголосье насекомых шипело и трещало в воздухе, как жир в коптильном казане. Птицы каркали и свистели, сотрясали высоко над нами ветки, устраивая нам душ из росы. Обезьяны завывали, впадали в наглое молчанье, а потом снова принимались вопить. Широкие вощеные листья наглухо закрывали путь позади нас. К своему удивлению, я убедилась, что мне не составляет труда поспевать за Аритомо: с тех пор, как я стала работать в Югири, выносливости у меня прибавилось.

– А где мы гнезда достанем?

– У симайев, – ответил он, не отрывая глаз от тропки впереди и не замедляя шага. – Куда дешевле, чем у этих головорезов-китайцев.

Я уже насмотрелась на гнезда в китайских медицинских лавках, их выставляли внутри гладко подогнанных деревянных коробочек рядом с банками сушеных тигровых пенисов и возлежащим на розовом бархате женьшенем.

– Почему симайи продают их вам?

– Во время Оккупации у них возникли нелады с властями, – сказал Аритомо. – Магнус попросил меня им помочь. С тех пор они всегда отдают мне гнезда по хорошей цене.

Деревья кренились под самыми разными углами, будто к земле их притягивали щупальца обвивших их ветви лиан. Промелькнула изумрудная нектарница – зубчик света, не утративший сияния солнца, которого пичуга набралась, прежде чем залететь в джунгли.

Пока мы подымались вверх, Аритомо обращал то и дело мое внимание на растения в мелколесье. Раз он остановился погладить бледный ствол какого-то дерева.

вернуться

182

Jislaik – южноафриканское выражение (произносится «йис-лайк»), родственное нашим «во, дела!», «ну и ну!», «то (тот, та, те) еще!».

вернуться

183

Кaalgat – голозадые (африкаанс, смягч.).

вернуться

184

По мнению орнитологов, пение обитающих в тропических джунглях козодоев напоминает либо громкое мурлыканье, либо тарахтение мотоциклетного двигателя на холостых оборотах. Петь (особенно в брачный период) козодои способны долго, едва ли не ночь напролет.