Монополия на чудеса - Силин Владислав Анатольевич - Страница 91

– Осторожно! – крикнула она. – Старые краски!

От неожиданности я подпрыгнул. Под ногой хлюпнуло; на паркете расплылось черное пятно.

– Ой, извините! – Я бросился отдирать от подошвы раздавленный тюбик.

Мелодично запели сервомоторы. Кресло подъехало ко мне.

– Что там? Жженая кость?

Художница перегнулась через подлокотник и с интересом понюхала мою кроссовку. Потом набрала кистью краски прямо с подошвы и поехала к мольберту.

– Пора, паства, – ободряюще объявил аснатар. Я не успел даже удивиться: а что, собственно, пора? – как Тепех положил ладони мне на плечи.

Слова инквизитора предназначались ему.

Меня вытряхнуло из реальности, как перья из драной подушки. Легкость – непредставимая, запредельная! – взорвала мое тело. От нее хотелось петь и танцевать.

На меня набросили поводок.

– Мы вас оставляем, – прошелестел дзайан. – Идемте, святой отец. Маша, не переутомись, прошу тебя!

– Хорошо, Юра, – с видом монашки отозвалась художница.

Тепех и аснатар ушли из комнаты. Я прислушался к шагам на лестнице, к скрежету закрывающегося замка.

Вот я и снова манар… Как-то не верится.

– Вот и все, – весело сообщила девушка. – Ты теперь наш!

– Кто – ваш?

Она хрипловато рассмеялась:

– Удивляюсь я Иштвану… Божий человек, рыцарь добра, а связался с наемными убийцами. Ладно, котенок, не бучься!

Она подъехала ко мне и взъерошила волосы:

– А ты красавчик… Хочешь, я тебя подстригу?

Круглолицая, изящная, челочка в иголочку. Глаза ласковые, смеющиеся, россыпь веснушек по щекам – хоть до весны еще полгода. И тело гибкое, словно у ласки. Инвалиды обычно рыхлеют – посиди в коляске несколько лет, попробуй, – а эта ничего. Словно притворяется калекой.

Рядом с ней мне вдруг стало удивительно хорошо. Словно я наконец-то вернулся домой.

– Что с вами случилось? – спросил я, проводя ладонью по спинке кресла. – Это у вас… серьезно?!

– А, пустяки! – отмахнулась она жизнерадостно. – Ноги парализованы. Все жду, когда муж вылечит. – Глаза ее опасно сузились: – От коллег подарок. Бывших. Но теперь они барону прислуживают!..

К слову «коллеги» привязалось почему-то «наемные убийцы». Да еще и барон какой-то… Я знаю лишь одного барона: аскавца, которому я остановил сердце. Но ему служить трудненько будет! Он мертвый!

– Как тебя зовут, красавчик? – поинтересовалась она.

– Алексей… можно Леша, – ответил я, краснея. Проклятая моя застенчивость!

Художница радостно рассмеялась:

– А я – Маша! – и повторила с удовольствием, словно пробуя мое имя на вкус: – Л-леша! Вот что, Алексей, я сейчас закончу с картиной, а потом отправимся в путь. Тебе ведь обещали рай с гуриями? – И она подмигнула с многообещающим выражением: – Гурии будут. Обещаю.

В горле пересохло. Ну и сволочь Иштван! Он же мне совершенно ничего не рассказал!

Хотя, может, так надо?

– Это будет… другой мир? – уточнил я хрипло.

– Откуда смотреть. Но ты догадлив, котенок.

И она повернулась к мольберту, разом утратив ко мне всяческий интерес. Я постоял немного за ее спиной, а потом, подгоняемый нетерпеливыми толчками сердца, отправился рассматривать картины.

Интересно, мелькнула озорная мысль, а как это происходит с инвалидами?!

Раньше я не представлял, как можно рисовать в подземелье. Художникам ведь свет нужен – настоящий, живой! Но сильный дзайан способен на все. Окна над головой заполняла сияющая голубая эмаль неба. Магия, конечно же… Ведь этажом выше – полутемная гостиная, утонувшая в теплых свечных тенях. Над ней – клены в парчовых одеяниях хаванана.

А здесь – небо!

Я влез на стул, пытаясь разглядеть, что там, за краем окна. Маша хихикнула:

– Это иллюзия. Между прочим, я все еще жду твоего мнения о картинах.

– Точно?! Так я сейчас!

Я птицей слетел со стула и отправился в обход импровизированной галереи. Художница следила за мной из-под прикрытых ресниц. Как она в этот миг была красива!

– Это «Фраваш смерти», – подсказала Маша, когда я проходил мимо. – А вот эту я назвала «Последней надеждой». Нравится?

Сил у меня осталось лишь на то, чтобы кивнуть.

Потому что от ее картин продирала дрожь.

Все они изображали эшафот или кладбище. Фраваш смерти – тощенькая оборвашка лет двенадцати, со шрамом на щеке и ободранными крыльями за спиной – смотрела с горькой усмешкой. В неряшливых штрихах проглядывала нездоровая жесткость. «Последняя надежда» – обнаженная девушка ведет мертвецов к восходящей луне. Лицо запрокинуто, глаза прикрыты в экстазе.

Я перешел к следующей. На ней шестилетняя голенькая кроха играла с ведерком на могиле. Из-под земли к ней тянулась костистая рука.

Я украдкой посмотрел на Марию. Интересно, сколько же лет она здесь сидит?.. Одна, в доме с мужем-некромантом и нежитью в парке… Сердце колотилось все сильнее. Точно так же я чувствовал себя, когда притаившаяся в кустах «эльфийка» на глазах превратилась в чудовище.

Вот только сейчас все происходило наоборот…

Дэв, неужели я влюбляюсь?!

А если нет, тогда что со мной?! Что?!

Поймав мой взгляд, девушка улыбнулась:

– Ну, вот и все. Мы можем отправляться, котенок.

Ответить я не успел. Коляска подкатила ко мне, и теплые пальцы нежно взяли меня за руку.

– Готов?

Стены мастерской рассыпались в прах.

И вновь поднялись.

Мы стояли на неряшливом булыжном пятачке, отгороженном трамвайными путями. Уродливые деревья вздымали к небу голые корявые ветви. Дома вокруг – грязные, покосившиеся, напоминали Веденские – примерно так же, как помойная дворняжка напоминает болонку аристократки.

За деревьями тянулся разрисованный бетон забора. Нависали уродливые жирафьи головы кранов, качались на волнах ржавые туши теплоходов. Порт. И чайки над головой. Ветер пропитывала жирная вонь мазута, в которую вплетались запахи йода и речной сырости.

Я поежился. Скоро дождь… Вихрь крутит в пыли фантики, окурки, использованные билеты.

– Где мы? – Я брезгливо переступил с ноги на ногу. – Что это за пародия на Веден?!

– Это город моей мечты, дурачок.

Маша выгнулась по-кошачьи и раскинула руки, словно обнимая грязный, пропахший мазутом город. Инвалидное кресло куда-то исчезло. Но, похоже, девушка и без него чувствовала себя прекрасно.