Княжна - Берендеева Светлана - Страница 36

Пришлось Макарову обождать, пока затихнут взаимные приветствия и комплименты. Не то чтоб он был равнодушен к женской красоте, нет, по молодости и сам, бывало, увлекался, да и галантное обращение при надобности мог выказать. Но на службе у царя мало-помалу перенимал он в отношении дамского сословия взгляд самого Петра:

Кому воду носить?

Бабе.

Кому битой быть?

Бабе.

За что?

За то, что баба.

И редко кого из женщин удостаивал он серьёзным человечным вниманием. В числе таких редких оказалась Мария Голицына. И то, что подканцлер Шафиров сыплет ей, как всем прочим, комплименты, да ужимки свои сладкие в ход пускает, казалось ему совсем неуместным.

Шафиров глянул хитрым глазом на нетерпеливо переминающегося Макарова и, наконец, заговорил о нужном предмете. А предмет вот какой был. Консилия врачебная, что утром состоялась, признала, так же, как и доктор Доннель накануне, болезнь царя весьма опасною. А потому предписали больному полный покой, запретили не только вставать, но и в постели делами государственными заниматься. Пётр же Алексеич объявил себя вполне здоровым или, по крайности, выздоравливающим и требует для разговору гонца, что из армии прибыл, да чтоб послали ответную депешу фельдмаршалу. Словом, докторским решениям подчиняться ни в какую не хочет. Выговорил всё это Шафиров и вопросительно на Марию уставился. Все молчали.

Мария поёжилась.

– Вы словно спрашиваете нас, Пётр Павлович. А что мы сказать можем…

Она придвинулась ближе к Вареньке, та взяла её руку.

– Тут вот ещё что, Мария Борисовна. Катерина Алексеевна нам сказала, что вчера доктор Доннель при ней особого беспокойства не высказывал и уверял, что государю лучше стало, кризис болезни миновал. Между тем нам с господином канцлером назвал болезнь опасною. Вот я и думаю, не могли ли и сегодня господа консилия несколько как бы… несколько преувеличить тяжесть и опасность болезни.

Варенька хихикнула:

– Все лекари всегда так делают. Чтоб если умрёт больной, так они не виноваты, а если выздоровеет – им славы больше.

Шафиров улыбнулся, хотя отвечать на неполитичное ехидничанье фрейлины не стал.

– Я потому, Мария Борисовна, так к вам приступаю настойчиво, что наслышан, как вы лекарское дело ведаете. И Екатерина Алексеевна вашим мнением дорожит. Спешка же у нас такая оттого, что государь сейчас сильно гневен – известия из армии тревожные – и требует он фельдмаршала вызвать.

Мария вздохнула. Видать, очень растеряны господа министры, даже испуганы, раз к новой царице да к её фрейлине за советом обращаются.

– Тут, Пётр Павлович, моя вина есть. Депешу-то из армии я государю к кровати положила. Он ночью проснулся, стал спрашивать, велел принести, ну и приказала денщику…

– Полноте, какая это вина! Нешто вы могли царю перечить? Так вы говорите, он ночью в себя пришёл и хорошо себя чувствовал?

Мария кивнула.

– Во всяком случае, когда я утром уходила, он спал хорошо, спокойно и был много здоровее, чем накануне. Однако ж, если доктора советуют покой, так лучше бы их послушать – хуже-то не станет.

– Это конечно, но ведь Пётр Алексеич у нас – горячка. Он уж всех успел изругать, и в постели его только тем удерживают, что камзол и башмаки унесли.

Девы хихикнули. За ними и вице-канцлер с кабинет-секретарём не удержались – разулыбались.

– Однако, Пётр Павлович, Алексей Василич, – сказала Мария в этой общей улыбке, – так ли я поняла, что вы хотите моё мнение о государевом здоровье противупоставить мнению целой докторской консилии? Полагаете сие политичным?

Макаров улыбнулся ещё пуще.

– Быка за рога! А, Пётр Палыч?

– Никакого, Мария Борисовна, противупоставления не будет. На ваши слова ссылки не предполагаем. Нам важно было своё мнение составить.

И с этими словами господа попросили позволения оставить дам, тем более, что зала уже начала наполняться народом. Были тут знакомые по вчерашнему дню, были и новые лица. Хотя для Нины, казалось, все были знакомыми. То и дело к ней подходили с приветствиями и разговорами. Она представляла знакомцев подругам, так что вскоре вокруг них образовался порядочный кружок.

Большинство были кавалеры, хотя и дамы имелись. Варенька окидывала их цепким взглядом и то и дело ковыряла острым локотком бок рядом стоящей Марии:

– Глянь, тур какой, глянь, как шнуры на лифе выложены, глянь…

Мария только успевала глазами водить. Туалеты дам были затейливы. От этого занятия оторвал их Макаров.

– Мадамс, Екатерина Алексеевна просит вас к себе.

В царских покоях народу было едва ли не больше, чем в гостиной зале. Центром общего внимания была фигура Петра, полностью одетого и сердитого. На вид он был совсем здоров, только немного бледен. Против него сплочённой кучкой стояли лекари. Видно было, что только что спорили с горячностью. На вход фрейлин все обернулись, и Пётр повелительно сказал:

– Вот и конец, господа, нашим спорам. Идёмте.

Он подал руку Катерине. Министры и все прочие двинулись следом, кучка докторов тоже шла в свите, возбуждённо переговариваясь.

Фрейлины, как положено, шли сразу за царской четой, ближе к стороне царицы. В гостиную процессия вступила торжественно, предваряемая мажордомом. Пётр весело оглядел растопырившихся в поклоне людей и возгласил:

– Зело голоден. Да и вы, чаю, заждались. К столу, камрады.

Камрады бойко подскакивали к дамам. Возле Марии оказались одновременно пан Вацлав и пан Тадеуш. На пана Вацлава ей после вчерашнего и смотреть не хотелось, но всё же улыбнулась ему политесно. А руку протянула пану Тыклинскому. Тот с гордым видом её руку принял и на соперника искоса глянул. Вацлав усы натопорщил, подбородок бритый выпятил и, на Марию не глядя, в лицо Тадеушу уставился. Тот же ещё неприступней сделался и глаза сощурил. Наблюдая за этой пантомимой, Мария чуть не засмеялась. Ну, чистые петухи!

За стол так втроём и сели – Мария в серёдке.

Сразу здоровье государя пить стали, потом союз России и Речи Посполитой. Царь с каждым поднимаемым кубком всё более супился – ему из особой сулеи наливали не вино, а квас ягодный, поскольку врачебная консилия вино строго воспретила. Наконец, не вытерпел он, велел лакею пять самых больших кубков до краёв водкою налить и врачам от себя поднести. Потом поднялся, взял в руку свой квас и возгласил:

– Здоровье брата нашего, короля Августа!

Все тотчас с мест повскакали, с шумством выпили. И лекарская компания тоже, конечно, кубки ко рту поднесла, и под шум общий хотели было пригубить да поставить. Но царь за ними глядел и тотчас рыкнул:

– За короля – до дна!

Тяжело у них водка эта шла, но выпить пришлось. В наступившей тишине кто-то из русских сказал:

– Благо им, что Большого Орла тут нет.

Пётр хохотнул:

– И то! Жаль, захватить не догадались.

Русские посмеялись, поляки у соседей спрашивать пустились. Соседи русские им объяснили про царский кубок Большого Орла, про величину его агромадную, что выпить его – предел сил человеческих, а не выпить из царских рук нельзя. Государь его штрафникам подносит, или в насмешку. И многие, выпив, тут же с ног валятся.

Мария тоже всё это своим соседям рассказала. Пан Вацлав тут же усом дёрнул:

– Ну, это москали падают, полякам такое нипочём.

Пан Тадеуш ничего не сказал, на тарелку Марии ещё что-то подложил и опять, словно невзначай, руки её коснулся. Пан Вацлав это приметил и гневно на него глянул, а тот ему взглядом высокомерным ответил. Марии опять смешно стало.

После обеда царь сразу отдохнуть лёг, а Екатерина вскоре к обществу присоединилась. Вечер за музыкой и пеньем провели.

На другой день царь с врачами уже не спорил и весь день в постели да в креслах провёл – видать, немочь его переупрямила. Хотя ничего страшного у него не было, просто слабость, и ноги при ходьбе подгибались немного.

Польские паны, что собрались сразу по приезде царя, видя такое дело, по своим усадьбам разъехались. И несколько дней совсем тихие получились. Фрейлины, если не сидели у Екатерины, по дому бродили, да в оранжерее розами и фиалками любовались.