Пареньки села Замшелого - Упит Андрей Мартынович - Страница 29

29

— Чем у тебя уши повязаны? И отчего только у тебя, а у тех — нет?

— Оттого, что я жених! — с важностью пояснил портной.

— Ах, значит, вот какие бывают женихи! — обрадовалась цыганочка. — А где невеста? На дровнях?

— Дома осталась, — недовольно пробурчал Букстынь. — Да разве ты не знаешь Ципслиню?

— Слыхать слыхала, а видеть не пришлось, — ответила цыганочка, что-то обдумывая. — А она богатая?

Букстынь протестующе замахал обеими руками:

— Что ты, нет!

— Почему же она твоя невеста?

— Да разве ж я знаю, почему? А только все так говорят, и ничего тут не поделаешь. И зубы у нее всё болят, чулки заштопать не умеет, допоздна в постели валяется.

— Видно, и впрямь тебе с ней беда. Ну, дай пятак и ручку, я тебе погадаю, про счастьице твое скажу.

— Знаю, знаю! Только обманешь и ничего путного не скажешь.

— Все как по книге скажу. Вот увидишь.

Пока цыганочка ворожила, предсказывая Букстыню его счастье, Андр с цыганенком мерились силой: прыгали через костер, тянули друг друга за пальцы — кто кого перетянет; под конец схватились бороться. Тем временем у Ешки с цыганом шел важный деловой разговор.

— Скажи-ка, где нам найти медведя, что приносит счастье? — спросил Ешка. — У вас тут его вроде нету. Далеко ли еще ехать за ним?

Цыган сощурил левый глаз и поднял указательный палец левой руки:

— Это когда как. Бывает, далеко, а бывает, и близко. Едешь, едешь — не доедешь; пешком пойдешь — не дойдешь. Дай рублик серебром, тогда узнаешь.

— Рубль! — Ешка подскочил. — Ты, видно, за дурака меня посчитал? Гривенник серебром — идет. А нет — не надо, сами найдем.

— Гривенник! А больше у тебя нету? Это ж почитай что даром… А все ж больше, чем ничего. — Он поплевал на монетку и положил ее в карман. — Твоя рука первая, авось счастливая. Только мой рассказ невеселый, плакать будешь, на глазах сосульки натекут.

— А я зубы стисну и не разревусь, — заверил Ешка.

— Ну ладно. Да только покрепче зубы-то стисни, тут, брат, не до шуток. Вот оно как было дело. Медведь всю зиму чах и хирел, не хотел ни плясать, ни петь, ни веселиться… Может, к нему чахотка привязалась или другая хвороба, кто знает. Только в середине зимы он взял да издох. Повесил, я шкуру на оглоблю, высохла шкура — любо пощупать. Но тут и заявляется управляющий с дворовыми. «Чего, говорит, ты, цыган, барские угодья топчешь, а лошадь твоя кусты обгладывает? Давай шкуру за убыток, и тогда можешь тут сидеть хоть до той поры, пока калужница не зацветет. Нам, говорит, медвежья шкура нужна, барину ноги греть, а то дров нет, в печи один хворост, топи не топи — все выдувает». Это мою шкуру за то, что барин — придурок, а управляющий — мошенник! Нет, я уж наплакался, теперь ты поплачь.

— Не хочу я плакать, — ответил Ешка, утирая варежкой глаза. — Только что же мы делать станем, коли медведя нету в живых? Бабы мне глаза выцарапают. Живьем, как вороны, заклюют.

— Нехорошо, сынок, худо… — Цыган почесывал в затылке, что-то обдумывая. — А все ж тут кое-чем можно помочь. Гривенник-то у тебя нашелся, а вот есть ли смелость?

— Есть! — ответил Ешка и стукнул себя кулаком в грудь.

— Коли есть, хорошо. А в придачу еще и хорошие уши нужны, тогда и вовсе ладно будет. Ну, так слушай. Медведь без шкуры — не медведь. Вот и выходит, значит, что главное не медведь, а шкура. Так ты же ее у меня купил за гривенник серебром! Она теперь твоя, только сумей взять.

— Стало быть, мне надобно ехать в замок?! — воскликнул Ешка и, несмотря на всю свою смелость, слегка струхнул.

— В Черное имение, сынок, иначе никак. Ежели с вечера выехать, к утру доедешь. А как приедешь, скажи: «Мое добро! Подавайте его сюда!»

— А они отдадут? — усомнился Ешка.

— Не отдадут — сам возьми. Скажи так: «Что цыган честно продал, то все равно что отцово наследство. А что унаследовано, то мое». Коротко и ясно. Коли смелость есть.

— Есть! — еще раз заверил Ешка. — Андр! Букстынь! Поехали!

Андр шел к дровням, гордо выпятив грудь: он одолел цыганенка и когда тянулись, и когда через костер прыгали, только вот насчет борьбы так и не решили, кто кого, потому что оба повалились и ни один не сумел положить другого на лопатки. Букстынь брел насупленный: как видно, большого счастья цыганочка ему не нагадала.

Ешка, щелкая кнутом, крикнул:

— Пошла, кобылка! В имение!

Цыганенок с достоинством приподнял шапку, цыганочка помахала платочком, а цыганка все сидела и перебирала добро в торбе. Цыган вынул Ешкин гривенник и попробовал его на зуб, точно ли серебряный: поди знай… может, и надули…

В Черном имении

С рассветом Черное имение зловещим пугалом темнело перед стеной белого, заиндевевшего леса. Высокая башня замка маячила над зубчатыми вершинами елей, а низкая тонула в синеватом сумраке, и лишь зоркий глаз мог ее различить. В замке тускло светились два огонька, словно глаза старого волка. Ворота с причудливой оковкой заперты. Перед ними трое приезжих остановили лошадь. Возница соскочил с дровней и постучал колотушкой. Стукнул раз — ни звука, стукнул другой — тишина. После третьего удара в маленьком оконце блеснул свет, показалась взлохмаченная голова.

— Чего надо? Кто такие? К кому? — крикнул сторож.

— Приезжие! — закричал Ешка в ответ. — К барину.

— Покупать или продавать?

— Там видно будет, — трубил Ешка. — На возу мешок овса, денег полны карманы, нам все нипочем.

Свет в оконце погас, ворота со скрипом и скрежетом отворились, и дровни въехали во двор.

В большом зале замка в печи трещали и шипели сырые еловые ветки. Свет от огня достигал сводчатого потолка, там было темно, как под крышей риги. В окнах то синим, то красным переливались цветные стекла. На ложе в нише — груда одеял и подушек, рядом на полу — медвежья шкура, вдоль стен — дубовые стулья с высокими спинками.

За отворяющимися в обе стороны дверьми орудовал Подметальщик. Когда двери отворялись, после каждого взмаха метлы доносились слова песни:

В густом лесу был дом, В густом лесу был дом, В густом лесу был барский дом! Ах, светик-цветик, барский дом! В лесу был барский дом.

В зале взмахи метлы стали куда размашистей, оттого что тут было где размахнуться, а песня — бойчее и звонче, оттого что потолки выше.

В том доме барин жил, В том доме барин жил, Богатый барин в доме жил, Ах, светик-цветик, барин жил, Богатый барин жил.

Оборвав песню на предпоследней ноте, Подметальщик вдруг чихнул и недоуменно покачал головой:

— Тьфу, будь ты неладна! Экая пылища! Сам черт ее сюда нанес, что ли? Ведь два раза в году метешь, а и то не продохнуть.

Уморившись, он, отдуваясь, развалился в бариновом кресле и зажал между колен метлу.

Через отворенные двери донесся голос Усыпляльщика:

— Эй, Подметальщик, слышишь?

— Чего ж не слыхать? Слышу! — проворчал Подметальщик, встал, так и не подняв упавшую на пол метлу, и лениво направился к дверям.

В них появился Усыпляльщик, пухлый, белый, в бархатном камзоле.

— Пыль подмел? — спросил Усыпляльщик.

— Подмел… — Подметальщик ощетинился, как еж. — Понятно, подмел!

— И тряпкой прошелся?

— Неужто без тряпки?

— Смотри, барин будет спать в большом зале.

— Чего ж это вдруг — в большом?

— Потому как после бессонной ночи придет к нему большой сон… Берегись: сыщет хоть одну пылинку — шкуру с тебя спустит!