Иисус, которого я не знал - Янси Филип - Страница 62

Дерзкие заявления Иисуса о самом себе представляют собой, возможно, центральную проблему всей истории, границу, разделяющую христианство и другие религии. Хотя мусульмане и, в особенности, евреи признают в Иисусе великого учителя и пророка, ни один мусульманин не может представить себе Магомета, заявляющего, что он Аллах, как ни один еврей не может представить себе Моисея, заявляющего, что он Яхве. Также и индусы верят в переселение душ, но не в Воплощение, поскольку у буддистов нет категорий, в которых можно было бы выразить всемогущего Бога, обретающего человеческий облик.

Не могли ли ученики Иисуса впоследствии расширить учение Иисуса, включив в него такие провокационные заявления, как часть их заговора с целью основать новую религию? Не похоже. Ученики, как мы увидели, были плохими конспираторами, и, в действительности, Евангелия изображают их сопротивляющимися самой идее божественности Иисуса. В конце концов, каждый ученик относился к самому богобоязненному монотеистическому народу на земле. В последнюю ночь, которую Иисус провел с ними, после того как они услышали все постулаты и увидели все чудеса, один из них спросил Учителя: «Господи! Покажи нам Отца…» Они по–прежнему не могли осознать это. Иисус никогда не был столь однозначен, как в тот момент, когда отвечал им: «Видевший Меня, видел Отца».

То, что те же самые ученики, которые ломали голову над его словами во время Тайной Вечери, несколько недель позднее провозглашали его «Святым и Благим», «Господом», «творцом жизни», является непреложным историческим фактом. К тому времени, когда писались Евангелия, они воспринимали его как Слово, которое было Богом, через которое все вещи начали быть. В более позднем послании Иоанн постарался подчеркнуть следующее: «О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни». Апокалипсис описывает Иисуса как сияющего Бога, чей лик был «как солнце, сияющее в силе своей». Но автор все время поддерживал связь между космическим Иисусом и реальным человеком из Галилеи, которого ученики слышали, видели и к которому прикасались.

Зачем ученикам Иисуса сочинять за него слова? Последователи Магомета или Будды, готовые отдать жизнь за своего учителя, не делали таких скачков в своих рассуждениях. Зачем было ученикам Иисуса, которые так не спешили принять учение Иисуса, требовать от нас веры, которую так тяжело усвоить? Зачем нужно выбирать более тяжелый, а не более легкий путь для того, чтобы принять Иисуса?

Теория, существующая наряду с той, которая представляет учеников Иисуса заговорщиками, упоминая самого Иисуса как источник дерзких речей, только усложняет проблему. Когда я читаю Евангелия, я иногда пытаюсь посмотреть на них со стороны, прочитать их так, как я читаю Коран и Упанишады. Когда я становлюсь на эту точку зрения, я обнаруживаю, что я постоянно прихожу в изумление, что меня даже оскорбляет высокомерие того, кто говорит: «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня». Я могу прочитать только несколько страниц, не столкнувшись с одним из таких утверждений, которые, кажется, необычно вскрывают все его мудрое учение и добрые поступки. Если Иисус не Бог, тогда он страшно заблуждался.

К. С. Льюис особенно выделял этот момент. «Различие между глубиной и святостью и (позвольте мне добавить) хитроумием Его морального учения и безудержной манией величия, которая, должно быть, стояла за Его теологическим учением, если Он только, действительно, не был Богом, никогда не получала удовлетворительного объяснения», — писал он в «Чудесах». Льюис сформулировал этот аргумент более колоритно в известном пассаже в книге «Просто христианство»: «Человек, который был всего лишь человеком и говорил такие вещи, как Иисус, не был бы великим учителем морали. Он был бы или лунатиком — находясь на одном уровне с человеком, который утверждает, что он разбитое яйцо, — или Дьяволом из Ада. Ты должен сделать свой выбор. Или этот человек был и есть Сын Божий; или сумасшедший, а то и что–нибудь хуже этого».

Я вспоминаю, что когда мне попалась в колледже эта цитата из книги «Просто христианство», мне подумалось, что это большое преувеличение. Я знал многих людей, которые уважали Иисуса как великого учителя нравственности, но не относились к нему ни как к Сыну Божию, ни как к лунатику. В то время это была, действительно, моя точка зрения. Однако, когда я изучил Евангелия, я пришел к тому, что согласился с Льюисом. Иисус никогда не пускался в рассуждения по поводу того, кем он был на самом деле. Он был либо Сыном Божиим, посланным спасти мир, либо самозванцем, заслужившим распятие. Его современники правильно понимали этот двойственный выбор.

Теперь я понимаю, что для Иисуса всегда было вопросом жизни и смерти отстоять свое утверждение о том, что он Бог. Я не могу поверить в обещанное им прощение, если он не обладал властью выполнить подобное обещание. Я не могу поверить его словам о загробном мире («Я иду приготовить место вам…»), пока я не поверю в его слова о том, что он пришел от Отца и вернется к Отцу. Самое важное: если он не был в чем–то Богом, то распятие мне видится актом Божественной жестокости, а не жертвенной любви.

Сидни Картер написала проникновенное стихотворение:

Но Бог высоко в небесах,

Не занят ни злом, ни добром,

Под взглядом тысячи ангелов,

И они не двинут крылом…

Это Бога следовало распять

Вместо нас с тобой,

Сказал я этому Плотнику,

Распятому над толпой.

С теологической точки зрения, единственным ответом на обвинение Картер может быть таинственная доктрина, говорящая о том, что, словами Павла: «В Христе Бог примирил мир с самими собой». Непостижимым образом, Бог лично претерпел распятие. С другой стороны, Голгофа вошла бы в историю как форма жестокого обращения с чадом космоса, а не как день, который мы называем Великой Страстной пятницей [27 - По словам Фредерика Бюхнера: «Что нового в Новом Завете, так это не идея того, что Бог любит мир настолько сильно, что готов пролить кровь за него, а утверждение, что в этот раз он действительно поставил все на кон. Подобно Отцу, говорящему о своем больном ребенке: „Я бы сделал что угодно, лишь бы он выздоровел”, — в итоге Бог делает все на свой страх и риск. Бог посылает Иисуса, и крест, на котором все свершилось, является центральным символом веры Нового Завета».].

Образ Бога. Джордж Баттрик, бывший священник Гарвардского университета, вспоминает, что студенты заходили в его кабинет, усаживались в кресло и заявляли: «Я не верю в Бога». На что Баттрик давал следующий обезоруживающий ответ: «Садись и скажи мне, в какого Бога ты не веришь. В этого Бога я, может быть, и сам не верю». И затем он начинал говорить об Иисусе как о коррективе ко всем нашим предрассудкам по поводу Бога.

Книги по теологии обычно описывают Бога, по принципу «от противного», таким, каким он не является: Бог бессмертен, невидим, бесконечен. Но что, собственно говоря, есть Бог? Христианину Иисус дает ответ на этот вопрос. Апостол Павел смело называл Иисуса (образом Бога невидимого». Иисус был точной копией Бога: «Ибо благоугодно было Отцу, чтобы в Нем обитала всякая полнота».

Одним словом, Бог подобен Христу. Иисус представляет Бога с кожей человека, которого мы можем принять или отвергнуть, любить или игнорировать. В этой видимой, меньшей по масштабу модели мы можем более отчетливо различить черты Бога.

Я должен признать, что Иисус опроверг во плоти многие из моих резких предположений о Боге. Почему я христианин? Иногда я спрашиваю себя об этом, и если быть до конца честным, нахожу только две истинные причины: (1) у меня нет другой хорошей альтернативы, и (2) из–за Иисуса. Блестящий, неукротимый, нежный, наделенный творческим духом, неоднозначный, неподдающийся упрощению, парадоксально смиренный — Иисус достоин пристального внимания. Он такой, каким бы я хотел видеть Бога.

Мартин Лютер призывал своих студентов избегать скрытого Бога и идти к Христу, теперь я понимаю почему. Если я беру в руки увеличительное стекло, чтобы рассмотреть утонченную картину, то детали в центре стекла представляются живыми и ясными, в то время как по краям заметным образом расплываются. Для меня Иисус стал точкой, в которой сфокусировалось все. Когда я рассуждаю о таких неподдающихся пониманию проблемах, как противопоставление страдания или промысла Божия свободной воле, все теряет резкость очертаний. Но если я сморю на самого Иисуса, на то, как он относился к действительно страдающим людям, на его слова о свободной и неустанной деятельности, все становится на свои места. У меня может вызывать беспокойство духовное безразличие по отношению к вопросам, вроде «что хорошего в молитве, если Бог уже все знает?». Молчание Иисуса является ответом на такие вопросы: он молился, значит, должны молиться и мы.