Три комнаты на Манхаттане - Сименон Жорж - Страница 45

И все, что он видел в витринах, было печальным. Деревянные или восковые манекены стояли в страдальческих позах, протягивали свои слишком розовые руки в беспомощной мольбе.

Кэй ничего об этом не знает. Она вообще ничего не знает. И то, что он ровно полтора часа мерил шагами холл аэропорта среди людей, которые ожидали, как и он. Одни раздраженные и тревожные, другие веселые, или равнодушные, или довольные собой. Он же спрашивал себя, выдержит ли до конца, до последней минуты.

Он думал именно об этой минуте, о том моменте, когда он ее увидит.

Ему хотелось знать, будет ли она такой же, какой была, будет ли она похожа на ту Кэй, которую он полюбил?

Но все это более тонко и глубоко. Он обещал себе, что сразу же, с первой же секунды, он просто посмотрит пристально, не отрываясь, ей в глаза и заявит:

— Кончено, Кэй.

Она, вероятно, не поймет. Получается вроде какой-то игры слов.

Кончено означает — хватит непрестанно ходить, преследовать, гоняться.

Хватит бегать вдогонку друг за другом, то принимать, то отказываться.

Кончено. Так он решил, и вот почему его сегодняшний день был таким значительным и вместе с тем глубоко тревожным.

Ибо существовала, несмотря ни на что, вероятность, что она не сможет следовать за ним, что она еще не дошла до его уровня. У него же не было больше времени ждать.

Кончено. Этим словом, как ему казалось, было все сказано. У него складывалось впечатление, что он прошел полный цикл, сделал круг, прибыл туда, куда пожелала его привести Судьба или, иначе говоря, туда, где его настигла Судьба.

… В той сосисочной, когда они еще ничего не знали друг о друге, тем не менее уже там все было решено помимо них.

Вместо того чтобы искать на ощупь, вслепую, напрягаться, бунтуя и протестуя, он теперь говорил со спокойной покорностью и без всякого стыда:

— Я принимаю.

Да, он все принимал. Всю их любовь и все ее возможные последствия.

Кэй такую, какая она есть, какая была и будет.

Неужели она сможет все это понять, когда увидит его среди прочих за серым барьером аэропорта?

Она, вся дрожа, бросилась к нему, вытянув губы для поцелуя. Она же не знала, что совсем не губы сейчас ему были нужны.

Она воскликнула:

— Ну наконец-то, Франсуа!

Потом, чисто по-женски:

— Ты же совсем вымок.

Она не могла понять, почему он смотрел на нее так пристально, с каким-то отрешенным видом, почему он вел ее сквозь толпу, так яростно расталкивая всех.

Она чуть было не спросила его:

— Ты не рад, что я здесь?

Но она вспомнила о своем чемодане.

— Мы должны пройти за багажом, Франсуа.

— Я попрошу его прислать домой.

— Там есть вещи, которые мне понадобятся.

Он на это кратко ответил:

— Тем хуже.

И направился к окошечку, чтобы оставить их адрес. И этим ограничился.

— Было бы совсем несложно доставить его на такси. У меня же там для тебя сувенир.

— Пошли.

— Хорошо, Франсуа.

В глазах ее было что-то вроде страха и покорности.

— По направлению к Вашингтон-сквер, — бросил он шоферу.

— Но…

Он даже не выразил беспокойства о том, хочет ли она поесть и отдохнуть. Он также не заметил, что у нее под пальто было новое платье.

Она соединила их руки, но он продолжал оставаться равнодушным, скорее, напряженным, что ее поразило.

— Франсуа…

— Что?

— Ты меня еще так и не поцеловал по-настоящему.

Дело в том, что не мог он ее целовать прямо здесь и не имело это никакого смысла. Однако он это сделал. И она почувствовала, что только из снисхождения к ней… Ей стало страшно.

— Послушай, Франсуа!

— Да.

— Этой ночью…

Он ждал… Он знал, что она сейчас скажет:

— Я чуть было не позвонила тебе второй раз. Прости, если я ошибалась.

Но у меня впечатление, что кто-то находился в комнате.

Они не смотрели друг на друга. Это ему напоминало вчерашнюю поездку на такси.

— Ответь, Я не буду сердиться. Хотя, конечно… В нашей комнате…

Он проронил почти сухо:

— Да, кое-кто находился.

— Я это знала. Вот почему я не решилась позвонить еще раз, Франсуа.

Нет! Он не хотел сцены. Он был сейчас настолько выше всего этого! И этой руки, судорожно сжимающей его руку, и этих всхлипываний, которые вот-вот разразятся потоком слез.

Он терял терпение. Ему хотелось поскорее подойти к концу. В общем, это как во сне: идешь, идешь по нескончаемой дороге, и все время кажется, что вот она, уже совсем близка цель, а оказывается, что нужно одолеть еще один, может быть последний, подъем.

Хватит ли у него силы духа?

Она должна замолчать. Надо, чтобы кто-нибудь вместо него сказал ей, чтобы она замолчала. Он этого не мог сделать. Ей представляется, что она-то уже достигла цели и сочла, что того, что есть, вполне достаточно, а он, пока ее здесь не было, проделал огромный и долгий путь.

Она прошептала:

— И ты мог так поступить, Франсуа?

— Да.

Ответил он зло, потому что сердился на нее за то, что она не может ждать и дожидаться того чудесного мгновения, которое он ей подготовил.

— Никогда бы не поверила, что я еще способна ревновать. Я знаю, конечно, что не имею на это права…

Он заметил ярко освещенные стекла сосисочной, в которой они встретились, и приказал шоферу остановиться.

Разве такой прием она ожидала по возвращении? Он понимал, что она разочарована и готова расплакаться, но не в силах был поступить иначе и повторил:

— Пошли.

Она последовала за ним, покорная, встревоженная, заинтригованная новой тайной, которую чувствовала в нем. Он тогда сказал:

— Мы перекусим здесь и вернемся домой.

Он заказал, не спрашивая ее, яичницу с беконом и, не дожидаясь, пока она достанет свой портсигар, потребовал для нее пачку ее любимых сигарет.

Начала ли она наконец понимать, что он пока еще не мог ничего сказать?

— Мне, Франсуа, особенно неприятно, что это было в ту самую ночь, когда я была так счастлива, сообщая тебе о моем приезде…

Ей могло показаться, что он смотрит на нее очень холодно, никогда еще не смотрел на нее так холодно, даже в первый день, правильнее сказать, в первую ночь, когда они встретились на этом самом месте.

— Но почему ты так поступил?

— Не знаю. Из-за тебя.