Против Рубена Волфа - Зузак Маркус - Страница 8

Но она тут же уходит. Думаю, ей не очень-то хочется знать ответ.

Появляется отец, и мы не спрашиваем, где он был.

Заглядывает Стив и потрясает нас – удостаивает вопроса:

– Как дела, пацаны?

– Норм. У тебя?

– Все хорошо.

Хотя он по-прежнему смотрит на отца с презрением, досадуя, что тот не согласился на пособие, или на выплату трудоустраивающимся, или как там еще это называется. Стив по-быстрому переодевается и исчезает.

Приходит Сара с банановым мороженым в руке. Улыбается и дает нам с Рубом откусить. Мы не просим, но она знает и так. Она видит, как у нас шевелятся рыла на упоительную бледную снежность фруктового льда среди зимы.

На следующий день мы с Рубом начинаем тренироваться.

Встаем пораньше и отправляемся на пробежку. Будильник звенит еще в темноте, минуту-другую мы валяемся в постелях, но, вставши, уже не томимся. Мы бежим плечом к плечу, в трениках и старых фуфайках, а город бодрствует в морозной дымке, и наше сердцебиение катится вдоль улиц. Мы живые. Наши шаги аккуратно подворачиваются один за другим. Кудрявая шевелюра Руба сталкивается с солнечным светом. Между зданий свет ступает по нам. Нитки рельс свежи и хороши, а с травы в Белмор-парке еще не сбиты отзвуки росы. Руки у нас мерзнут. В венах у нас тепло. Наши глотки всасывают зимнее дыхание города, а я представляю людей в постелях, они еще смотрят сны. И это, по-моему, здорово. Здоровский город. Здоровский мир, и два волка бегут сквозь него, высматривая свежее мясо своих жизней. Гонятся за ним. Упорно гонятся, несмотря на страх перед ним. Все равно бегут.

– Руб, не спишь?

– Не.

– Блин, побаливает, слышь. Эти утренние пробежки не сахар для ножищ.

– Знаю – у меня тоже болят.

– Но это приятно.

– Да, очень.

– Похоже не знаю, на что. Будто у нас наконец что-то появилось. Что даст нам – не знаю… Вообще не знаю.

– Цель.

– Чего?

– Цель, – продолжает Руб, – у нас наконец-то есть причина быть. Причина выходить на улицу. Мы не болтаемся просто так.

– Точно. Вот именно так я и чувствую.

– Я знаю.

– Но, блин, ноет все адски.

– У меня тоже.

– Нуи мы все равно бегаем завтра утром?

– Без вопросов.

– Отлично.

И в темноте комнаты мои губы растягивает улыбка. Я ее чувствую.

6

– Черт бы драл!

Телефон отключен – у нас же нет денег за него платить. Вернее, у родителей нет денег. Стив или Сара могли бы заплатить, но ни в жисть. Не дозволено. Такое даже не обсуждается.

– Ну тогда с меня хватит, – взрывается Стив посреди кухни. – Я переезжаю. Как только смогу.

– Но тогда у них не будет твоих денег за харчи, – вмешивается Сара.

– Ну и что? Если они хотят страдать, пусть не у меня перед носом.

В принципе, справедливо.

Помимо того что справедливо, сегодня понедельник, уже вечер, и скоро семь. Это нехорошо. Совсем нехорошо. Очень нехорошо.

– Ой, нет, – обращаюсь я к Рубу. Он греет руки над тостером. Позвонить Перри из Сариной комнаты нам не светит. – Эй, Руб.

– Ну?

Его тост выскакивает.

– Телефон.

До него доходит.

– Как положено, блин, – говорит он, – этот дом вообще на что-нибудь годится?

Про тост забыто.

Идем к соседям, в кармане у Руба номер Перри Коула. Никого. Идем к другим. Та же история.

Тогда Руб бросается домой, стреляет сорок центов у Стива из бумажника, и мы выскакиваем за ворота. Без десяти семь.

– Знаешь, где тут будка? – Руб разговаривает на рысях. Мы пыхтим. Похоже на спринтерский забег.

– А то, – уверяю я его. Я знаю все телефоны в районе.

Вспоминаю один, и вот он – горбится в сумраке переулка.

Мы звоним минута в минуту в семь.

– Вы опоздали, – это первые слова Перри. – Не люблю, когда меня заставляют ждать.

– Не пыли, – останавливает его Руб, – у нас телефон отрубили, и мы чуть не три километра сюда бежали. К тому же на моих ровно семь.

– Ладно, ладно. Это ты так пыхтишь, что ли?

– Говорю же, бежали целых…

– Ладно. – К делу. – Вы согласны или нет?

Руб.

Я.

Пульс.

Дыхание.

Пульс.

Голос.

– Согласны.

– Оба?

Кивок.

– Ага, – подтверждает Руб, и мы чувствуем через телефонные провода, как Перри лыбится.

– Отлично, – говорит он, – тогда слушайте. Начинаете драться не в это воскресенье. Ваши первые схватки в Марубре, на следующей неделе. Но сперва надо кой-чего организовать. Ща скажу, что вам надо, а нам надо вас чуток раскрутить. Вам нужны имена. Вам нужны перчатки. Про это потолкуем. Приеду к вам или хотите встретиться в другом месте?

– На Центральном. – Предложение Руба. – У нас, наверное, старик будет дома, и это не с руки.

– Лады. На Центральном. Завтра в четыре. На Эдди-авеню.

– Забились. На дальнем конце?

– Давай. – Все оговорено. – Приветствую на борту. – Это последние слова – телефон смолкает. Мы в деле.

Мы в деле, и обратного хода нет.

Мы в деле, и обратного хода нет, потому что если мы отступимся сейчас, то окажемся, наверное, на дне бухты. Где-то под нефтяным пятном, в мусорных мешках. Ну, я, конечно, преувеличиваю, но как тут знать? Кто знает, в какой злачный мир мы только что вступили? Мы знаем лишь, что здесь есть шанс поиметь денег, ну и, может, как-то добавить самоуважения.

На обратном пути я чувствую, будто город обволакивает нас. Адреналин еще бежит по венам. Искорки несутся до самых пальцев. Мы все так же бегаем по утрам, но город теперь иной. Он весь – надежда и колючки зимнего солнца. Вечером он как будто умирает, нацеливаясь на новое рождение утром. На пробежке я замечаю мертвого скворца. Он лежит в канаве рядом с пивной бутылкой. Ни в том, ни в другой не осталось души, и мы можем лишь молча протрусить мимо, глядя на прохожих, которые смотрят на нас, не замечая тех, кто не замечают нас; и Руб рычит на тех, кто пытается вытеснить нас с тротуара. Глаза у нас широко распахнуты и оправлены в пробужденность. Уши ловят каждый вскрытый звук. Мы обоняем соударение машин и людского потока. Людей и машин. Туда и обратно. Мы пробуем мгновение на вкус, глотаем его, постигаем. Чувствуем, как нервы подергиваются в животе и изнутри щекочут нам кожу.

На следующий день, когда утро прорезает горизонт, мы уже какое-то время бежим. За этим занятием Руб обсуждает со мной то-сё. Он хочет боксерскую грушу. Он хочет скакалку. Он хочет больше темпа и вторую пару перчаток, чтобы мы могли нормально тренироваться. Он хочет шлем, чтобы мы, тренируясь, не поубивали друг друга. Он хочет.

Хочет крепко.

Он бежит, и в ступнях у него намерение, в глазах – голод, а в голосе – стремление. Я еще не видел его таким. Чтобы он так свирепо хотел кем-то быть и драться за это.

Когда мы приходим домой, солнечный свет разбрызгивается по его лицу.

Как тогда. Разбивается об него.

Руб говорит:

– У нас получится, Кэм. – Он серьезен и суров. – Мы там будем и на этот раз выиграем. Мы не уйдем без победы.

Он наваливается на калитку. Наклоняется. Утыкается лицом в горизонтальную рейку. Пальцами за проволоку. И тут – до оторопи: он оборачивается и смотрит на меня, а в углу его глаза дрожит слеза. И стекает по щеке, а голос у Руба сдавленный от его жажды. Он говорит:

– Мы не можем дальше оставаться просто собой, такими. Мы должны вырасти. Быть больше… В смысле, вот посмотри на маму. Убивает себя. Батя не у дел. Стив вот-вот уедет и пропадет. Сару называют шлюхой. – Он крепче сжимает в кулаке жилы ограды и продолжает сквозь полустиснутые зубы. – Остались мы. Все просто. Надо подняться. Зауважать, блин, себя.

– А сможем? – спрашиваю я.

– Должны. Сможем. – Он выпрямляется и хватает меня за фуфайку, прямо где сердце. Говорит: – Я – Рубен Волф, – и говорит это твердо. Бросает слова мне в лицо: – А ты – Камерон Волф. Это должно что-то значить, пацан, пора уже. Это должно что-то значить для нас, пихать нас изнутри, заставлять нас, чтобы мы хотели кем-то быть под этими именами, не просто двумя какими-то ребятами, которые собой ничего не представляют, а лишь то, что скажут о них другие. Ни хрена! Мы вырвемся. Мы должны. Мы будем ползти и стонать, бить, грызть, лаять на любого, кто вздумает помешать или попытается загнать нас за флажки. Будем?