Мальчик из Брюгге - Синуэ Жильбер - Страница 53

Ян с застенчивым видом опустился на табурет. Он был взволнован и горд. Горд за Ван Эйка. Гордился тем, что видел, как ценят и признают талант мэтра. И особенно гордился тем, что он его сын.

Ян поискал глазами Идельсбада. Тот одобрительно подмигнул ему и уселся между Брунеллески и Альберти.

— Скажи-ка, — начал последний, — правда, что фламандские друзья меня цитируют? Твой отец держал в руках мой трактат «О живописи»?

В ответ мальчик процитировал:

— «В руке художника даже ножницы должны превратиться в кисть, в свободную птицу».

Вкатившееся в таверну солнце не произвело бы такого эффекта на Леона Альберти. Его лицо засияло, губы раздвинулись в счастливой улыбке.

— Никогда бы не поверил! — произнес он с нескрываемым волнением. — Вот уже шесть лет прошло, как я написал эту работу, но до сих пор задаю себе вопрос о ее полезности. И вот я слышу свои слова, звучащие в устах ребенка из Фландрии.

— А это значит, — полусерьезно-полунасмешливо прокомментировал Брунеллески, — что книги бегают быстрее, чем купола. Кому я известен за стенами Флоренции?

— А знаешь, мой мальчик, — вмешался Донателло, будучи в Неаполе, я имел счастье восхищаться одной картиной твоего отца — портретом герцога Бургундского. Я был очарован прозрачностью лессировок и богатством оттенков. Ван Эйк превосходно владел красками. На каком дереве он работал?

— На ореховых панно, на которые наклеивал льняное полотно.

— А грунтовка? — поинтересовался Фра Анджелико.

Ян старательно ответил:

— Он использовал просеянный гипс, предварительно очищенный и выдержанный во влажном состоянии в ступе в течение месяца.

— Таким же методом пользуемся и мы.

— А его красный цвет? — спросил Донателло. — Я нашел его необыкновенно броским. Полагаю, он применял истолченную киноварь?

— Верно. Но он изготовлял ее сам, в перегонном кубе.

— Надо же! — удивился Фра Анджелико. — А по какой причине? Ведь это довольно долгая и кропотливая работа, которая в итоге дает не очень много.

— Потому что он считал, что аптекари плутовали с киноварью, добавляя в нее кирпичную пыль или смешивая с суриком.

— Потрясающе! — воскликнул Альберти. — Флорентийские аптекари на это не пойдут. Иначе их клиентура растает, как снег под солнцем. А с фресками он тоже работал?

— Нет, никогда. Настенная живопись мэтра совсем не интересовала.

— Странно. Здесь, в Италии, этот вид живописи очень распространен. Достаточно взглянуть на интерьеры наших церквей и дворцов. Но правда, жизнь этих произведений недолговечна. Они плохо переносят перепады температуры.

— Поэтому я и предпочитаю работать с бронзой, — подчеркнул Донателло. — В бронзе есть душа. Я уверен в этом. Статуя, вылитая из этого божественного материала, способна выдержать испытание временем. — Наклонившись к Гиберти, он спросил: — Я прав?

— Несомненно.

Неожиданно Ян надменно воскликнул:

— Могу вас заверить, что картины моего отца переживут бронзовые статуи! Ни дождь, ни солнце не смогут их испортить.

Подобное утверждение вызвало веселые и одновременно умиленные улыбки.

— Мальчик мой, — заметил Фра Анджелико, — ты должен знать, что наши полотна, написанные темперой, к несчастью, очень уязвимы. А лак, защищающий их, часто обесцвечивает краски.

— Но только не у моего отца, — настаивал Ян.

Никто больше не стал спорить, с ним даже согласились, однако мальчик не попался на удочку. Ясно было, что присутствующие не верили ему. Только почему все эти художники писали темперой? Ведь она не единственная!

Ужин продолжался в теплой, спокойной обстановке до того момента, пока кто-то не упомянул о странной болезни, свирепствовавшей в Ольтрарно. Сразу возникла некоторая напряженность, и вскоре все разошлись с тяжелым сердцем.

Верные охранники ожидали Гиберти за дверью таверны.

— Здесь мы расстанемся, — произнес он вдруг устало. — Пойду прилягу. В своей кровати я по крайней мере ничего не боюсь. — Отходя, он спросил: — Завтра-то мы увидимся в соборе?

— В Санта-Мария дель Фьоре? Разумеется, — заверил дон Педро. — А ты как думаешь? Португальцы такие же верующие, как и итальянцы. Будь они даже при смерти, им не придет на ум пропустить мессу, а уж тем более празднование Дня успения!

— Тогда до завтра. Прощайте, друзья мои.

Он удалился, семеня в сторону палаццо Сальвиати. Казалось, он сразу постарел лет на десять.

Дон Педро шепнул Идельсбаду:

— Я чуть не предостерег его. А надо было?

Гигант отрицательно покачал головой:

— Что это даст? Ему уже угрожали, к тому же это противоречило бы приказу Медичи. Он заставил нас поклясться о неразглашении. И он прав. Если угрозы получат огласку, паника немедленно охватит весь город. — Он нервно сжал кулаки. — И все же я в ярости! Мы вынуждены ждать, пока что-нибудь произойдет, и не предпринимать ни малейшего шага. Потом, Ян… Надо подумать об убежище для него. Он не должен оставаться здесь.

Мальчик быстро прижался к Идельсбаду.

— Нет! — вскричал он. — Я не хочу с вами расставаться.

— Что ты выдумываешь? Я совсем не это имел в виду. Я думаю о твоей безопасности. Вот и все.

— Пошли домой, — сказал дон Педро. — Обдумаем все в спокойной обстановке.

Они медленно пошли лабиринтами улочек к дому португальца. Здесь и там можно было заметить первых солдат, встававших на пост возле колодцев.

На повороте одной из улочек показалась небольшая лавочка, мастерская, залитая солнцем. Ян машинально заглянул внутрь. Парнишка, похоже, его ровесник, стоял у мольберта и писал красками. С головой уйдя в работу, он как бы отделился от остального мира. Ян подошел к окну, выходившему на улицу. На полотне была изображена Дева Мария с младенцем. Картина писалась темперой, однако краски были на удивление яркими, такими же прозрачными, как на написанных маслом картинах Ван Эйка.

Яну вспомнилась фраза, произнесенная мэтром в Генте: «Я сделаю из тебя самого великого…»

Даже если бы он продолжил обучение, ему ни за что не удалось бы создать такую прекрасную картину. Этот мальчик обладал настоящим талантом. Можно было только сожалеть, что он ограничивался лишь темперой: масляные краски, несомненно, еще больше усилили бы яркость и чистоту тонов.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Идельсбад, тоже погрузившийся в созерцание произведения.

— Я ему немного завидую, но также понимаю, почему я не мог бы стать великим художником.

Дон Педро, которого позабавила серьезность Яна, заметил:

— Ведь он еще ребенок! Ничто не говорит о том, что его талант разовьется.

— О, так будет!

— Откуда такая уверенность?

—

Все очень просто: мне нравится то, что он делает.

Дон Педро постучал в окно и знаком попросил мальчика открыть дверь. Несколько удивленный, тот открыл.

Менесес спросил его на тосканском:

— Ты знаешь, кто такой Ван Эйк?

Тот ответил отрицательно.

— Это великий художник. Возможно, величайший. — Он представил Яна: — Вот его сын. Он находит твою картину восхитительной и убежден, что у тебя настоящий талант. Мы хотели бы, чтобы ты знал это.

Маленький флорентиец понимающе улыбнулся Яну, слегка наклонил голову в знак признательности и вернулся к своему полотну.

Они двинулись дальше, но на подходе к тюрьме Баргелло и зданию городского магистрата Идельсбад неожиданно остановился.

— В чем дело? — спросил Менесес.

— Вот там, у двери здания, разговаривают двое муж чин. Одного из них я узнал.

— Кто это?

— Лукас Мозер! Я говорил тебе о нем.

— Сообщник де Веера?

— Да.

— Но что он делает во Флоренции?

Ян ответил вместо Идельсбада:

— Должно быть, приплыл на одном с нами корабле. Странно, что мы его не видели.

— Более странным выглядит его присутствие здесь. Наверняка он знает, что тут должно произойти: этот Апокалипсис, адский огонь… По логике он должен бы находиться за тысячу лье отсюда. И тем не менее он здесь. Это подозрительно. А тебе знаком тот, кто рядом с ним?