Порфира и олива - Синуэ Жильбер - Страница 106

Марсия умолкла, перевела дух и заключила:

— Единственное, что может для меня изменить смерть Дидия Юлиана, это что теперь я смогу любить тебя без страха. Охота на шпионов отныне прекратится. Так что прошу тебя, выбрось из головы мысль, будто когда-нибудь мы можем расстаться. Этому не бывать. Больше никогда.

Глава LVII

Беда вошла в хижину летним вечером. Ничто ее не предвещало: воздух звенел, разлетаясь осколками от смеха детей, что носились по песчаному берегу.

Калликст был погружен в чтение «Педагога» — книги, которую Климент прислал ему из Александрии, когда в дверном проеме появилась внушительная фигура. Против света различить черты неизвестного было трудно, он казался темным силуэтом. Только когда посетитель вошел в комнату, хозяин узнал его.

— Ипполит! — вскричал он с удивлением.

Ни слова не говоря, священник уселся на низенькую деревянную скамейку, придвинутую вплотную к стене. Нервным движением он смахнул капли пота, выступившие на его широком лбу. Это был все тот же человек, с каким фракиец вечно противоборствовал: прежний строгий наряд, суровый лик, та же манера держаться, выражающая постоянную, почти ожесточенную непреклонность. Калликста тотчас охватило мрачное предчувствие, и он, уверенный, что гость явился с дурной вестью, спросил дрогнувшим голосом:

— Какими судьбами ты оказался в Антии?

Ипполит помедлил с ответом, продолжая вытирать пот. Затем сказал:

— Я здесь по просьбе папы Виктора. Чтобы призвать тебя к порядку.

— К порядку?

— Твое удивление само по себе доказывает, насколько своевременна подобная мера.

Калликст, напрягшись, выпрямился. А Ипполит заключил:

— Когда Святейший Отец, уступая просьбам Зефирия, доверил тебе руководство этой общиной, он принял такое решение в надежде, что ты покажешь себя достойным его.

— И?..

— Не много времени потребовалось, чтобы молва долетела до Рима, и вскоре она получила подтверждение.

— Какая молва?

Взгляд черных глаз Ипполита впился в лицо собеседника, и он, отчеканивая каждое слово, объяснил:

— Ты делишь ложе с падшей женщиной. Оскорбляешь этим поведением чувства своих братьев, зато язычникам к их вящему удовольствию даешь повод изощряться в сарказмах, потешаясь над общиной.

— Меня обвиняют именно мои братья?

— У меня нет нужды в услугах доносчика: все селение показывает на тебя пальцами.

Ну вот и настал час, которого он так боялся. С первого дня, когда Марсия вступила под его кров, он знал, что это случится. Пересуды и клевета с той поры стали его привычным уделом. Он устало спросил:

— Папа желает нашего разрыва?

— Именно так. Твоя жизнь являет собой зрелище, оскорбляющее самого Господа, а для паствы она служит примером мерзостного соблазна.

«Ты веришь, что в этой жизни возможно счастье? — Не знаю. Но думаю, что, наверное, можно заклясть беду».

Эти фразы, которыми они обменялись несколько недель тому назад, теперь зазвучали в памяти, словно похоронный звон. Калликст не произнес ни слова, лишь покачал головой и подошел к маленькому открытому окошку, глядевшему на море и песчаную отмель. Ипполит, несколько озадаченный, присматривался к нему.

Он-то, помня горячий нрав своего давнишнего знакомца, ожидал совсем другой реакции. Вспышки, яростного отпора, а не этой видимости смирения.

— Но мы же не причиняем зла, никому не вредим, — почти неслышно прошептал Калликст.

Ипполит мог бы поклясться, что он не с ним говорит, а сам с собой. Но отозвался:

— Священнику подобает с неукоснительной строгостью чтить слово Господне. Я должен напомнить тебе, что сказал Христос: «Ибо где сокровище ваше, там и сердце ваше».

— Но из-за этого обречено страдать другое существо.

— Разве мы все не призваны к страданию и жертве? Мы здесь затем, чтобы подготовиться к жизни вечной. А, следовательно...

Тут, перебивая пасторское поучение, прозвучал новый голос:

— Значит, надежда на жизнь вечную должна затмить все радости настоящего?

Между тем в хижину проскользнула и Марсия. Увлеченные спором, мужчины не заметили, как она вошла. Теперь она стояла перед ними босая, держа в руках сандалии, ее волосы, влажные от недавнего купания, были закручены узлом на затылке.

Калликст протянул к ней руку, выговорил хрипло:

— Марсия, это Ипполит. Посланец папы Виктора.

Священник разглядывал ее с нескрываемым интересом:

— Так, стало быть, здесь именно ты... Амазонка...

— Такое прозвище осталось в моем прошлом. Теперь я всего лишь женщина, жена Калликста.

— Отныне именоваться так для тебя запретно, — произнес фракиец, отвернувшись к окну.

Воздух, что обнимал их, вдруг разом стал стеклянным кружевом, готовым разлететься осколками при малейшем движении.

— Что... что ты хочешь сказать?

— Приказ папы: мы должны расстаться.

— Папа требует?.. Но почему? Как?

Такое отчаяние послышалось в се голосе, что Ипполит почувствовал некоторое смущение. Не в силах выдержать ее взгляда, он пустился в объяснения, уставившись за окно, в какую-то незримую точку:

— Связь между рабом и патрицианкой не может быть никоим образом узаконена. Женщина, заподозренная в подобных отношениях, подлежит, как преступница, суровому наказанию согласно сенатскому указу, изданному еще при Клавдии. В зависимости от обстоятельств это влечет для нее либо потерю ее собственной свободы, либо, по меньшей мере, утрату прав свободного рождения[67].

Не давая ему закончить, она прервала эти объяснения:

— Но если мы живем за пределами закона, то не по злой воле! Этот самый закон не позволяет нам вступить в брак. Что же делать, если я патрицианка, а Калликст даже не вольноотпущенник? Каким способом нам выпутаться из этого положения, за которое папа нас осуждает?

— Учитывая все это, не следует погрязать в беззаконии.

— Но закон несправедлив!

— В настоящее время закон нашей Церкви устроен в согласии с римским законодательством.

— Это же нелепо. Безумие какое-то! Л как, по-твоему, быть с самым священным, Божьим законом? Где сказано, что он отвергает и осуждает любовь тех, чей ранг не равен? Где? К тому же наша вера таких вопросов, как ранг и иерархия, вообще не ставит, разве нет?

Ипполит простер руки к небесам — торжественность его жеста выглядела несколько комично:

— Ты так упорствуешь, будто и не слыхала о поучении святого Павла: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены!» Вот почему церковь чтит постановление Клавдиева сената.

Марсия открыла рот, собираясь высказать новые возражения, как вдруг до нее дошло, что Калликст не протестует.

— Что же ты молчишь? Ты ведь не собираешься уступить такому подлому требованию?

До странности спокойный, фракиец сперва выдержал паузу, потом ответил:

— Марсия, меня давно тревожили эти вопросы. Мы стали единым целым с этим селением, которому я должен внушать христианские заповеди. Какой пример я могу подавать людям, ежели не соблюдаю даже самых насущных религиозных запретов?

Она бросилась к нему, вцепилась в его руку с такой силой, будто в их хижину хлынул океан:

— Калликст, я люблю тебя. Это единственная заповедь, которой необходимо следовать. Мы оба приняли свою долю страданий, знаем, что такое жертвы. Ты и я, мы расплатились за целые столетия будущих заблуждений. Заклинаю тебя, не позволяй им разорвать узы, связывающие нас!

Наступило долгое молчание, тишина набегала волнами в такт отдаленным ударам прибоя.

— Я уже не смогу разорвать узы, связывающие меня с Господом...

Она смотрела на него, приоткрыв рот. Не в силах подобрать нужное слово.

Ипполит не нашел лучшего момента, чтобы вмешаться:

— Папа Виктор поручил сказать вам, что в случае отказа ему придется решиться на отлучение вас обоих. Иного выхода нет.

67

Римское право делало различие между свободнорожденными и вольноотпущенниками.