Жиличка. Рассказ - Литвинец Нина Сергеевна - Страница 1

                                                                 Нина Литвинец.

                                                                     ЖИЛИЧКА

Входите, входите. Свет я сейчас зажгу. Из редакции вашей мне вчера звонили. Пальто сюда, на вешалку. Сапоги снять придется, утром как раз пол протерла. Вот я вам тапочки приготовила, они чистые, их докторша надевает, когда ко мне заходит. Я ведь недомогаю, а сейчас и вовсе расклеилась. Семьдесят лет, шутка ли? Вчера только стукнуло. Спасибо, спасибо. В моем возрасте это уже не праздник. Сегодня вот все кости ломит. К перемене погоды, должно быть. Ой, за тортик спасибо. «Абрикотин», мой любимый. Я песочное всегда больше любила. Вы где брали? В гастрономе на углу? У них обычно все свежее. А вот в булочной лежат неделями, страшно покупать. Сейчас чайник поставлю, с тортиком и попьем. В комнату проходите, мигом стол накрою. Нет, в кухне не очень удобно, крошечная она, да и заставлена вся. У меня ведь соседка еще одна, то есть сама-то соседка у детей живет, за внуками присматривает. А комнату студентке какой-то сдала, ее целыми днями не бывает. Так что толком и поговорить не с кем. С тех пор, как Никола умер, я все одна. В четырех стенах сижу да телевизор смотрю. Сегодня вот повторение праздничного «Огонька» будет.

Давно ли я здесь живу? За год до войны, считай, поселились. Тогда в этой квартире Штрухи жили. Он в министерстве пост занимал, и ему командировка на Север вышла, года на два. На стройку какую-то. Жена с дочкой младшей с ним собралась ехать. А старшей дочке лет восемнадцать тогда было, студентка. Она, понятно, в Москве хотела остаться. Вот родители и сдали две комнаты, чтоб она с порядочными людьми жила. Да и под присмотром заодно. Мы с Николой тогда как раз поженились, он рабфак закончил, диплом инженера получил. А жилье нам еще долго ждать надо было. Хотя на очередь поставили. Вот и сняли у них комнатку, чтоб гнездышко свое было. Я как ее посмотрела, сразу сказала, здесь будем жить. В другом месте, может, и подешевле бы вышло, и деньги не все сразу платить, да уж больно дом хорош. Новый почти, в семь этажей, с лифтом! Газ, ванна. На кухне под окном холодильничек устроен, до сих пор им пользуюсь. И люди вокруг все такие культурные. Художнику одному знаменитому даже музей из квартиры после войны сделали. Еще была артистка из оперетты, фамилию сейчас запамятовала, ну да она там не главная была. И замминистра один, его перед самой войной арестовали, вредителем оказался. И футболист какой-то знаменитый, мальчишки его у подъезда всегда караулили, он их на стадион бесплатно проводил. Не простые все люди. Еще бы, Покровский бульвар, это вам не выселки какие-нибудь на окраине.

А вы, значит, о доме нашем сведения собираете? Статью будете делать или как? Книжку даже издать хотите? Много уже про московские дома написали? Надо же, мне как-то не попадалось. А дело это хорошее. Помрем мы, старики, кто вам что расскажет? Я вот соседей своих хорошо помню. Квартирка-то не очень большая, жильцов мало, вроде как и не коммуналка совсем. Ежели дружно жить, вообще как одна семья. Только не очень получалось. Все из-за жилички той, которой Штрухи другую комнату сдали. Нам-то с Николой сразу две комнаты снять неподъемно было. Да и вообще ни к чему. Детишек мы тогда не планировали, спокойно пожить хотелось. Да и как с детьми на съемной площади? Не свое поди. А после войны уж и поздно было. Мы ведь могли б тогда и всю жилплощадь на себя перевести. Но не судьба! Так и прокуковали всю жизнь в коммуналке. Нет, я не жалуюсь. В хорошем доме и в коммуналке очень даже неплохо. Особенно если с соседями повезет.

Нам, правда, не повезло. Только въехали, прикидывать стали, как на кухне полочек своих добавим да антресоль в прихожей соорудим, Никола-то у меня умелец был, на все руки мастер, и тут на тебе! На следующий же день жиличка эта заявляется со всем своим скарбом. Ящики какие-то, коробки, все обшарпанное, неподъемное, будто кирпичей для весу туда наложили! Я в комнате тогда затворилась — и в слезы. Дня по-человечески не пожили! Всю квартиру сразу захламила, пройти нельзя. Никола меня утешал, это, мол, книжки у нее в ящиках, потому и тяжелые такие, стало быть, по любому антресоль понадобится, только теперь надо исхитриться за ихний счет все обустроить. Денег-то, небось, навалом, за два года вперед комнату оплатили, это у Штрухов условие такое было, да и чемоданы все заграничные. Простой он у меня был, Никола, всяк ему лапшу на уши навесить мог. Я-то сразу увидела — голодранцы, даром что фасону много. У всех знакомых поди перезанимали! Но уж понимала о себе! Смотрела прямо на тебя и словно не видела. Мыслями далеко где-то. И стрижка дурацкая, вроде как под горшок. Это при седых-то волосах! Похоже, с головой у нее вообще не все в порядке было. А уж одета… Все старое, по швам ползет, на живую нитку зашито. Пальто, правда, кожаное, но вытертое с боков, и цвета непонятного. И курит, как паровоз. Мундштук с папиросой изо рта не выпускала. А мундштук прокуренный насквозь, какая уж в нем польза? Всю квартирку в три дня продымила! Никола-то у меня тоже покуривал, но всегда на балконе. Квартире от этого ничего не делалось. Балкон и к их комнате заходил, но дверь только у нас была, им через окно вылезать приходилось. Она спросила, можно ли через нашу комнату проходить, ишь чего удумала. Конечно, я ей отказала. Она курила непрерывно, так и шастала бы все время через нас, не комната, а вокзал какой-то. Она пару раз в окно на балкон вылезала, да, видать, несподручно это ей было. Так и курила в комнате да на кухне.

У пацана тоже фасону было хоть отбавляй. Барчук настоящий, и имя какое-то кошачье — Мур. Нет чтобы по-простому, Ваня там или Коля. Потом, правда, выяснилось, что Георгием его на самом деле звали, еще куда ни шло. Я про себя его сразу Мур-муром окрестила. Воспитанный такой, вкрадчивый, вежливый, будто ластится: «Мур-мур, мур-мур». Только когда они вдвоем в комнате запирались, оттуда совсем другой «мур-мур» доносился. Резкий такой, отрывистый. Как котяра, когда жрать требует. Он ее словно учил все время, туда пойти надо, с этим поговорить, а эти просто обязаны помочь. Но гордости-то у ней немеряно, понятно, ей все это поперек себя было.

Не то чтобы я у них под дверью подслушивала, больно надо. Нам с Николой и так было о чем поговорить. Но квартирка-то ведь маленькая, идешь иной раз в ванную, да и зацепишься ненароком у двери. Соседи все ж таки. Только они иногда не по-нашему говорили. Наверно, чтоб мы не догадались. Никола сказал, по-французски, у них однажды французы на завод приезжали, он слышал. А после я от Зойки в домкоме узнала, что муж ее с дочкой в тюрьме, шпионами иностранными оказались. Тут уж поневоле бдительность проявлять приходилось, даже если что непонятно в разговоре.

Вкусный-то какой тортик! Я уж сто лет ничего такого не пробовала. Себе одной ведь покупать не будешь. А пирожные — это все не то. Теперь крем в них какой-то искусственный. Чем занималась жиличка-то новая? Да кто ж ее знает! На работу она не ходила, это точно. За столом обеденным все чего-то писала. Тарелки грязные в сторону сдвинет, и давай бумагу марать. Стол вечно книжками да бумагами завален был, обедали на уголке. Тараканы у нас появились сразу, ясно, от них. Посуду-то раз в два дня мыла.

На что жили? Ума не приложу. Денег у них никогда не водилось. Впроголодь жили. Пацан иногда втихаря от нее книжки на продажу таскал. Но и покупал тоже. А она шерсть продавала в мотках, заграничную. Я как-то себе купила, жилетку связала, то есть сначала-то это кофточка была, рукава потом протерлись. А жилетку до сих пор ношу, износу ей нет, во как делают! Нашим бы так научиться! Шерсть она продавала, когда передачу в тюрьму собиралась нести. Иначе деньги-то откуда взять? Я как-то по доброте душевной предложила ей место машинистки у нас в бухгалтерии. Она ведь грамотная, сразу видно, а на машинистку всего лишь подучиться немного надо было, чтоб дело быстрее шло. Жалованье, конечно, копеечное, зато регулярно, и подрабатывать можно. И дома бы не болталась целыми днями, все почище в квартире было бы. Как же она испугалась, помню! Я же ничего не умею делать, несколько раз повторила. Я ее убеждала, что вздор, всего-то бумажки разные перепечатывать. А она чуть не в крик: «Нет, нет, это я не могу! Я сейчас же потеряю все эти бумажки…». Я и отстала. А ну как впрямь потеряет что-нибудь важное, мне же потом отвечать. Привела, мол, жену врага народа, та и саботирует.