Антикварий - Скотт Вальтер - Страница 83

ГЛАВА XXXIII

Раскаянье — оно неумолимо:

Ищейкой злобною бежит за нами

По лабиринту молодых безумств,

Не слышим мы ее, пока сильны,

Пока суставы не свела нам старость.

Когда ж года разрушат все надежды,

У ложа нашего раздастся лай,

Нам возвещая гнев, и скорбь, и кару.

— Мне не к чему говорить вам, — начала старуха, обращаясь к графу Гленаллену, — что я была любимицей и доверенным лицом Джоселинд, графини Гленаллен, да упокоит бог ее душу! — При этих словах она перекрестилась. — И я думаю, вы помните, что я пользовалась ее благосклонностью много лет. Я отвечала ей самой искренней привязанностью, но потом впала в немилость из-за ничтожного непослушания, о котором вашей матери сообщила та, кто считала, — и не без основания, — что я слежу за ней и за вами.

— Я запрещаю тебе, женщина, называть ее имя в моем присутствии! — дрожащим от волнения голосом воскликнул граф.

— Я должна назвать его, — твердо и спокойно ответила кающаяся, — иначе как вы поймете меня?

Граф оперся на один из стоявших в хижине простых стульев, надвинул шляпу на глаза, сжал руки, стиснул зубы, как человек, готовящийся к мучительной операции, и сделал старухе знак продолжать.

— Так вот, я сказала, — вновь заговорила она, — что своей немилостью в глазах госпожи я обязана главным образом мисс Эвелин Невил, воспитывавшейся тогда в замке Гленаллен как дочь умершего двоюродного брата и близкого друга вашего покойного отца. В ее истории было много загадочного, но кто посмел бы спрашивать графиню о том, что она не хотела сказать? В замке все любили мисс Невил, кроме двоих — вашей матери и меня: мы ее ненавидели.

— Боже! По какой же причине? Ведь такого кроткого, такого нежного создания, способного внушать только любовь, еще не знал наш злополучный мир!

— Может, это и так, — ответила Элспет, — но ваша мать ненавидела всю семью вашего отца, кроме него самого. Пошло все из-за раздора, который возник между ними вскоре после свадьбы. Как все это было — сейчас не имеет значения. Но ненависть вашей матери к Эвелин Невил удвоилась, когда она заметила взаимную склонность между вами и несчастной молодой леди. Вы, может, помните, что вначале графиня выказывала свою неприязнь к ней только тем, что холодно и высокомерно с ней обращалась. По крайней мере больше ничего не было заметно. Но со временем дело дошло до такой вражды, что мисс Невил пришлось искать убежища в замке Нокуиннок, у жены сэра Артура, которая (мир праху ее! ) тогда еще была жива.

— Ты разрываешь мне сердце, вспоминая эти подробности. Но говори, и пусть моя сегодняшняя мука будет лишней карой за мое невольное преступление!

— Однажды ночью, — продолжала Элспет, — когда мисс Невил не жила дома уже несколько месяцев, я поджидала в своей хижине возвращения мужа с рыбной ловли и тайком проливала горькие слезы, которые мой гордый дух исторгал из меня при мыслях об опале. Кто-то поднял щеколду, и в мое жилище вошла графиня, ваша мать. Я подумала, что предо мной призрак, ибо даже во времена наибольшего благоволения она никогда не оказывала мне такой чести; и она была так бледна и страшна, словно вышла из могилы. Она села и отжала воду из волос и плаща, так как моросил дождь, а идти ей пришлось через заросли, покрытые росой. Я упоминаю обо всем этом лишь для того, чтобы вы поняли, как ясно живет эта ночь в моей памяти. Оно и неудивительно! Увидев графиню, я была поражена, но не посмела заговорить первой, как если бы увидела духа.

«Элспет Чен, — сказала она, помолчав (она всегда называла меня девическим именем), — не дочь ли ты Реджиналда Чена, который умер, чтобы спасти своего господина, лорда Гленаллена, на поле боя при Шериф-Мюре? »

И я ответила ей почти так же гордо:

«Это так же верно, как то, что вы дочь графа Гленаллена, которого мой отец спас в тот день ценой собственной жизни».

Здесь старуха глубоко задумалась.

— Что же было потом? Что же потом? Ради бога, добрая женщина… Впрочем, то ли это слово? .. Но, добрая ты или злая, я велю тебе говорить!

— Мало значили бы для меня земные веления, — ответила Элспет, — если бы во сне и наяву со мной не говорил голос, заставляющий меня рассказывать эту печальную повесть. Так вот, милорд, графиня сказала мне:

«Мои сын любит Эвелин Невил. Они дали друг другу слово. Они помолвлены. Если у них родится сын, мои права на поместье Гленалленов отпадут. С этой минуты я превращаюсь из графини в жалкую вдову-управительницу. Я, которая дала супругу земли и вассалов, высокую кровь и древнюю славу, перестану быть госпожой, как только у моего сына появится наследник мужского пола. Все же с этим я могла бы примириться. Если бы он женился на ком угодно, кроме ненавистных мне Невилов, я стерпела бы. Но мысль, что им и их потомкам достанутся права и почести, принадлежавшие моим предкам, как кинжал пронзает мое сердце. А эта девчонка — я ее ненавижу! »

И я ответила, ибо сердце мое воспламенилось от ее слов, что полностью разделяю ее ненависть.

— Негодяйка! — воскликнул граф, вопреки своей решимости хранить молчание. — Негодная женщина! Как могла ты ненавидеть такое невинное и милое создание?

— Я ненавидела тех, кого ненавидела моя госпожа, как полагалось вассалам дома Гленалленов. Я вышла, милорд, за человека, который был ниже меня по положению, но щит перед любым вашим предком, который шел в бой, всегда нес предок той хилой, старой, полоумной негодяйки, которая сейчас говорит с вами. Это не все, — продолжала старая колдунья, чьи земные и неземные страсти разгорались по мере ее рассказа. — Это не все. У меня были свои причины ненавидеть мисс Эвелин Невил. Это я привезла ее из Англии, и всю дорогу она, задирая нос, издевалась над моим северным произношением и одеждой, как это делали на юге многие леди и подружки мисс Эвелин по пансиону — так они называли ее школу.

(Как ни странно, об этой обиде, неумышленно нанесенной ей ветреной школьницей, она говорила с таким давним ожесточением, какое после огромного промежутка времени не могло бы быть оправдано, да и не могло бы возникнуть у человека в здравом рассудке.)

— Да, она презирала и высмеивала меня, но презревший тартан да страшится кинжала!

Она приумолкла, потом заговорила снова:

— Я не отрицаю, что ненавидела ее больше, чем она заслуживала. После моих слов моя госпожа графиня настойчиво продолжала:

«Элспет Чен, этот своенравный мальчишка женится на девке с фальшивой английской кровью. В былые дни я могла бы бросить ее в гленалленский массимор note 150, а его посадить на цепь в башне Стретбоннела. Но эти времена прошли, и власть, которая должна была бы принадлежать знатным людям страны, перешла к изворотливым крючкотворам и к их еще более низким помощникам. Выслушай же меня, Элспет Чен! Если ты дочь твоего отца, как я — дочь моего, я найду средство помешать их браку. Она часто ходит на утес над твоим жилищем и смотрит оттуда, не видна ли лодка ее милого (Вы, вероятно, помните, милорд, как вы любили выходить под парусом в море? ) Сделай так, чтобы он нашел ее на сорок сажен ниже, чем ожидает! »

— Да, вы можете смотреть на меня во все глаза, и хмурить лоб, и сжимать кулаки, но как верно то, что я должна предстать перед тем единственным, кого я боюсь, — о, почему я не боялась его сильнее! — таковы были слова вашей матери. Зачем стала бы я вам лгать? Но я не согласилась запятнать свои руки кровью. Тогда она сказала:

«По законам нашей святой церкви они слишком близкие родственники. Но я не удивлюсь, если оба они в своем непослушании дойдут до того, что станут еретиками».

Это был ее дополнительный довод. А так как дьявол всегда внушает коварные мысли таким, как я, забирающимся выше, чем следует, я, к несчастью, вставила: «Но их можно было бы уверить в таком близком родстве, при котором никакой христианский закон не разрешит их брака».

Note150

Массимор (правильно — масса-мора) — старинное обозначение тюрьмы, заимствованное из языков мавров, может быть, еще во времена крестовых походов. (Прим. автора.)