Антикварий - Скотт Вальтер - Страница 97

97

Судья, разрешите сказать вам два слова. Вы должны принять залог, — умеренный, конечно, — за старого Охилтри.

Он явится в назначенный день.

— Вы не подумали, о чем просите, — ответил судья. — Его обвиняют в нападении и грабеже.

— Тс! Ни слова об этом, — прошептал антикварий. — Я уже намекнул вам раньше. Подробное сообщение — потом. Заверяю вас, что тут тайна.

— Однако, мистер Олдбок, если затронуты интересы государства, я как лицо, проделывающее здесь всю будничную работу, конечно, имею право на то, чтобы выслушали мое мнение, и если я не…

— Тс, тс! — опять остановил его антикварий, подмигнув и приложив палец к носу, — вам достанется вся честь, и вы всем будете руководить, когда дело созреет. Но Эди — упрямый старик, он и слышать не желает, чтобы двух человек посвятить в свою тайну. Он и меня еще не вполне посвятил во все козни Дюстерзивеля.

— А! Значит, надо будет применить к этому субъекту закон об иностранцах, не так ли?

— Откровенно говоря, я бы этого хотел.

— Довольно, — произнес судья. — Это будет сделано немедленно. Он будет выслан tanquam suspect note 173, кажется, так вы выражаетесь, Монкбарнс?

— Превосходная латынь, судья! Вы совершенствуетесь.

— Вы знаете, на меня за последнее время взвалено столько общественных дел, что я вынужден был взять моего старшего приказчика в компаньоны. И мне пришлось уже дважды писать помощнику министра: один раз — по поводу намеченного налога на семена рижской конопли, а другой раз — о запрещении политических обществ. Таким образом, вы можете довериться мне и рассказать, что вам стало известно от старика о том, как он раскрыл заговор против правительства.

— Я это сделаю без промедления, как только факты будут в моих руках, — ответил Олдбок. — Ненавижу, когда самому приходится возиться с такими делами. Но помните: я ведь не сказал, что здесь явно государственный заговор. Я только надеюсь раскрыть с помощью этого человека нечистую игру.

— Если это заговор, в нем не может не быть измены или по крайней мере подстрекательства к бунту, — сказал судья. — Вы согласны внести в залог за арестованного четыреста марок?

— Четыреста марок за старика нищего? Вспомните закон тысяча семьсот первого года, устанавливающий размер залогов! Зачеркните в этой сумме одну цифру, и я готов буду внести за Эди Охилтри сорок марок.

— Что ж, мистер Олдбок, в Фейрпорте все бывают рады сделать вам одолжение, а кроме того, я знаю, что вы человек осторожный и так же не согласитесь потерять сорок марок, как и четыреста. Итак, я приму ваш залог — meo periculo note 174. Ну, что вы скажете по поводу этого юридического выражения? Я узнал его от одного ученого адвоката. «Я ручаюсь вам, милорд, — сказал он, — meo periculo».

— А я ручаюсь, таким же образом, meo periculo, за Эди Охилтри, — сказал Олдбок. — Так прикажите же вашему писцу составить поручительство, и я подпишу.

Когда эта церемония была проделана, антикварий сообщил Эди радостную весть, что он снова свободен, и предложил ему немедленно поспешить в Монкбарнс, куда, завершив свое доброе дело, возвратился и он сам с племянником.

ГЛАВА XXXIX

Полон острых слов и мудрых изречений.

«Как вам это понравится»

— Во имя неба, Гектор, — сказал на другой день после завтрака антикварий, — пощади наши нервы и перестань щелкать курком своей пищали!

— Сожалею, сэр, что нарушил ваш покой, — отозвался племянник, не выпуская из рук дробовика. — Да ведь ружье-то какое, посмотрите: настоящий «Джо Мэнтон» в сорок гиней.

— «Деньгам у глупца недолго ждать конца», племянничек! Вот что говорит Джо Миллер о твоем «Джо Мэнтоне», — ответил антикварий. — Я рад, что ты так свободно можешь швырять гинеи.

— У всякого свои причуды, дядя. Вы вот влюблены в книги.

— Ах, Гектор, — вздохнул дядя, — если бы моя коллекция была твоей, она бы живо упорхнула от тебя к оружейнику, барышнику и дрессировщику собак. Coemptos undique nobiles libros — mutare loricis Iberis note 175.

— Да ведь и на самом деле, дорогой дядя, мне ваши книги были бы ни к чему, — сказал молодой воин. — И вам следует распорядиться, чтобы они попали в лучшие руки. Но не думайте о моем сердце так же плохо, как о моем уме: я не расстался бы с Кордери, принадлежавшим старому другу, даже ради упряжки лорда Гленаллена.

— Не сомневаюсь, мой милый, не сомневаюсь, — смягчился дядя Гектора. — Я люблю иной раз подразнить тебя. Это поддерживает дух дисциплины и привычку к субординации. Ты приятно проведешь время здесь, где командую я, а не какой-нибудь майор, или полковник, или «рыцарь в латах», как у Мильтона. А вместо французов, — снова с иронией продолжал он, — у тебя тут gens humida ponti note 176, ибо, как говорит Вергилий,

Sternunt se somno diversae in littore phocae,note 177

что можно передать так:

Тюлени дремлют на песке,Но Гектор наш невдалеке.

Ладно, ладно! Если ты сердишься, я перестану. Кроме того, я вижу во дворе старого Эди, а у меня к нему дело. Прощай, Гектор! Ты помнишь, как phoca плюхнулся в море, подобно своему хранителю Протею, et se jactu dedit aeguor in altum note 178.

Мак-Интайр подождал, пока не закрылась дверь, а после дал волю своему неукротимому нраву:

— Мой дядя — лучший из смертных и в своем роде добрейший. Но я предпочитаю перевестись в Вест-Индию и больше никогда не видеться с ним, чем слушать еще про этого проклятого phoca, как дяде угодно его называть.

Мисс Мак-Интайр, привязанная к дяде узами благодарности и горячо любившая брата, обычно выступала в таких случаях посланцем мира. Она поспешила встретить возвратившегося дядю, прежде чем он успел войти в гостиную.

— Ну, мисс женщина, что означает сие умоляющее выражение лица? Не сделала ли Юнона очередную пакость?

— Нет, дядя, но хозяин Юноны в отчаянии от ваших насмешек из-за тюленя. Уверяю вас, что он переживает их гораздо болезненнее, чем вы думаете. Конечно, это очень глупо с его стороны, но ведь вы умеете выставить каждого в таком смешном виде!

— Хорошо, дорогая моя, — ответил Олдбок, польщенный комплиментом.

— Я надену на свою сатиру узду и постараюсь больше не говорить о тюленях. Не стану упоминать даже о тюлевых занавесках и буду произносить «мм» и кивать тебе, если захочу, чтобы ты сорвала тюльпан. Я вовсе не какой-нибудь monitoribus asper note 179, a — как Гектору известно — самый кроткий, тихий и покладистый из людей, которым сестра, племянница и племянник могут вертеть, как им заблагорассудится.

С этим небольшим панегириком собственному послушанию мистер Олдбок вошел в гостиную и предложил племяннику пройтись до Массел-крейга.

— Мне нужно кое о чем расспросить одну из женщин у Маклбеккитов, — сказал он, — и я хотел бы, чтобы со мной был разумный свидетель. Поэтому за отсутствием лучшего придется довольствоваться тобой.

— А тут как будто есть старый Эди, сэр, и Кексон; не подойдут ли они лучше меня? — промолвил Мак-Интайр, несколько встревоженный перспективой продолжительного пребывания наедине с дядюшкой.

— Честное слово, молодой человек, ты рекомендуешь мне прекрасное общество, и я вполне ценю твою любезность, — ответил мистер Олдбок. — Нет, дорогой мой, Голубой Плащ пойдет с нами, но не как полноправный свидетель, ибо он в настоящее время, как выражается наш друг судья Литлджон (да благословит бог его ученость), tanquam suspectus, а ты с точки зрения нашего закона suspicione major note 180.

вернуться

Note173

Как лицо подозрительное (лат.).

вернуться

Note174

На свой страх и риск (лат.).

вернуться

Note175

Превосходные книги, которые добывал повсюду, променять на иберийские панцири (лат.).

вернуться

Note176

Мокрый народ моря (лат.).

вернуться

Note177

На берегу разбредясь, для сна распростерлись тюлени (лат.).

вернуться

Note178

И взметнулась кверху морская вода (лат.).

вернуться

Note179

Человек, не желающий слушать советов (лат.).

вернуться

Note180

Выше подозрений (лат.).