Кенилворт - Скотт Вальтер - Страница 106

— Мне приходилось слышать нечто подобное, — сказала королева, — и потому я верю твоим словам.

— В таком случае, ваше величество, прошу вас, прикажите, чтобы мою несчастную жену снова передали под опеку ее друзей.

Лестер вздрогнул, но огромным усилием воли подавил свое волнение, а Елизавета резко ответила:

— Вы что-то слишком спешите, мистер Варни. Мы сначала выслушаем доклад нашего врача Мастерса о здоровье и состоянии ума этой леди, а потом уже решим, как нам поступить. Вы тем не менее получите разрешение видеться с ней, и, если между вами произошла обычная семейная ссора, какие случаются даже между любящими супругами, вы сможете уладить ее, избавив наш двор от дальнейших скандалов и нас от беспокойства.

Варни низко поклонился и не произнес больше ни слова.

Елизавета снова взглянула на Лестера и с благосклонностью, за которой могло скрываться лишь самое нежное чувство, сказала:

— Разлад, как говорит один итальянский поэт, находит путь и в мирную монастырскую обитель и в тесный семейный круг. Боюсь, что ни телохранители, ни стража не смогли оградить от него наш двор. Милорд Лестер, вы оскорблены нами, но и мы имеем право считать себя оскорбленными. Мы берем на себя львиную долю вины и прощаем вас первыми.

Лестер попытался согнать с лица угрюмое выражение, но тревога слишком глубоко укоренилась в его сердце, чтобы спокойствие и безмятежность могли сразу вернуться к нему. Однако он собрался с духом и в приличествующих случаю выражениях объявил, что ему не дано счастья прощать, ибо та, кто приказывает ему сделать это, не могла совершить по отношению к нему никакой несправедливости.

Елизавета, видимо, удовлетворилась таким ответом и изъявила желание начать назначенную на это утро охоту. Затрубили рога, залились лаем собаки, загарцевали лошади, но у придворных кавалеров и дам, отправившихся на свою забаву, было далеко не так легко на сердце, как нынче утром, когда их разбудили игравшие зорю охотничьи рожки.

У каждого на лице были написаны сомнения, страх и тягостные ожидания, а в каждой произнесенной шепотом фразе строились догадки и затевались интриги.

Блант улучил возможность шепнуть на ухо Роли:

— Эта буря налетела, как восточный ветер в Средиземном море.

— Varium et mutabile, note 109 — так же тихо ответил Роли.

— Не понимаю я ничего в твоей латыни, — сказал Блант, — но я благодарю бога, что Тресилиан не был в море во время этого урагана. Вряд ли он избежал бы кораблекрушения — не умеет он ставить паруса по ветру во время придворной бури.

— Уж не ты ли хочешь поучить его уму-разуму? — спросил Роли.

— А что ж, я употребил время не хуже тебя, сэр Уолтер, — ответил простодушный Блант. — Я такой же рыцарь, как и ты, да еще посвящен раньше.

— Дай тебе бог поумнеть, — сказал Роли. — А что до Тресилиана, то очень я бы хотел знать, что с ним такое приключилось. Он сказал мне сегодня утром, что связан какой-то клятвой и в течение двенадцати часов не выйдет из своей комнаты. Боюсь, что известие о помешательстве этой леди не улучшит его состояния. Сейчас полнолуние, и мозги у людей бродят, как дрожжи. Но слышишь, трубят рога! В седло, Блант, нам, новоиспеченным рыцарям, еще следует заслужить свои шпоры.

Глава XXXV

О искренность! Из всех людских достоинств

Ты главное! Не дай же никому

Избрать путь лжи извилистый, свернув

С пути прямого, даже если бездна

Разверзнется и из нее раздастся

Вопль гибели…

Только после окончания долгой и удачной утренней охоты и затянувшейся трапезы, последовавшей за возвращением королевы в замок, Лестеру наконец удалось остаться наедине с Варни и узнать от него все подробности бегства графини, как их изложил Фостер. Опасаясь за свою шкуру, Энтони сам поспешил в Кенилворт с известиями. Так как Варни в своем повествовании старательно обошел молчанием попытку опоить графиню зельем, что и толкнуло ее на этот отчаянный шаг, Лестер мог лишь предположить, что ею руководили ревность и нетерпеливое желание поскорей занять положение, соответствующее ее сану, и был до глубины души оскорблен легкомыслием, с каким его жена нарушила строжайшие его приказы и навлекла на него гнев Елизаветы.

— Я дал этой дочери жалкого девонширского дворянина самое громкое имя в Англии. Я разделил с ней свое ложе и свои богатства. Я просил ее лишь набраться терпения до тех пор, пока не смогу представить ее свету во всем блеске и величии. Но эта тщеславная женщина скорее согласится погубить нас обоих, скорее вовлечет меня в тысячи водоворотов, мелей и зыбучих песков, вынудит на тысячи поступков, которые позорят меня в моих собственных глазах, чем проживет чуть дольше в безвестности, для которой была рождена. Такая прелестная, скромная, такая нежная, верная, а в столь важном деле ей не хватает осмотрительности, какой можно было бы ожидать от самой последней дуры! Это просто выводит меня из терпения.

— Все еще поправимо, — сказал Варни, — если только графиня поймет необходимость принять на себя роль, которую навязывают ей обстоятельства.

— Да, это верно, сэр Ричард, другого выхода нет. При мне ее называли твоей женой — и я промолчал. Она должна носить это имя, пока не будет далеко от Кенилворта.

— И, пожалуй, еще долгое время спустя, — подхватил Варни и тотчас добавил: — Пройдет еще немало времени, прежде чем она сможет носить титул леди Лестер; боюсь, что это едва ли возможно, пока жива королева. Впрочем, здесь ваша светлость лучший судья, чем я, ибо вы один знаете, что произошло между вами и Елизаветой.

— Ты прав, Варни, — согласился Лестер, — сегодня утром я был и безумцем и негодяем. Если только Елизавета услышит о моем злополучном браке, она, конечно, решит, что я умышленно издевался над ней, а этого женщины никогда не прощают. Один раз сегодня я уже почти открыто бросил ей вызов, боюсь, как бы это не повторилось.

— Значит, гнев ее неукротим? — спросил Варни.

— Напротив, если вспомнить ее характер и высокий сан, сегодня она была даже слишком снисходительна. Не раз в течение дня она давала мне случай загладить то, что сочла проявлением моей чрезмерной горячности.

— Да, — заметил Варни, — правду говорят итальянцы: в любовных ссорах тот, кто любит больше, всегда готов принять на себя вину. Но в таком случае, милорд, если удастся скрыть ваш брак, ваши отношения с Елизаветой останутся прежними.

Лестер вздохнул и помолчал, прежде чем ответить:

— Варни, я считаю тебя преданным человеком и открою тебе все. Нет, мои отношения с Елизаветой изменились. Не знаю, какой безумный порыв завладел, мною, но я начал с Елизаветой такой разговор, к которому уже нельзя не вернуться — это слишком задело бы чувства любой женщины. И все же я* не смогу и не посмею возобновить его. Она никогда, никогда не простит мне, что я вызвал в ней человеческую страсть и стал свидетелем этой страсти.

— Нам нужно что-то предпринять, милорд, и притом как можно скорее.

— Тут ничего не сделаешь, — ответил Лестер упавшим голосом. — Я уподобился человеку, который долго карабкался вверх по отвесному склону; до вершины остается один лишь рискованный шаг, вдруг он видит, что путь дальше закрыт, а отступление уже невозможно. Я вижу над собой пик и не могу достичь его, а подо мной зияет бездна, в которую я неминуемо упаду, как только у меня ослабеют руки, закружится голова и я не смогу удержаться на месте.

— Ваше положение не так уж плачевно, милорд. Испробуем способ, на который вы только что дали согласие. Если скрыть от Елизаветы ваш брак, все еще может сойти благополучно. Я сам немедленно отправлюсь к графине. Правда, она ненавидит меня за то, что, как она правильно предполагает, я был предан вашей светлости в ущерб ее якобы законным правам. Но меня не смущает ее предубеждение. Она должна будет выслушать меня, и я приведу ей такие доказательства необходимости покориться силе обстоятельств, что, без сомнения, добьюсь ее согласия на любые меры, которые могут нам потребоваться.

Note109

Изменчива и непостоянна (лат.).