Твердыня тысячи копий - Ричес Энтони - Страница 23

Хищник пожал плечами, мол, тут ничего не попишешь.

– Мы прибыли сюда прямо со двора императора, в пути задерживались разве что на пару-другую часов отдыха. По несколько раз в день меняли лошадей на курьерских заставах, лишь бы одолеть путь быстрее. Надеюсь, теперь ты понимаешь, что наше дело крайне важное и не терпит отлагательств. Нам предоставлено право истребовать повиновение любого жителя метрополии или колоний, буде возникнет такая надобность. – Он протянул свиток, скрепленный имперской печатью. – И наш приказ, трибун, состоит в том, чтобы…

– Секунду. – Трибун поднял ладонь, прося тишины. Хищник зло прищурился, но умолк. Павл тем временем разворачивал свиток, пробегая глазами строчку за строчкой. Нахмурился, не сводя глаз с имени, начертанного в конце документа. – Предписание заверено префектом преторианцев, и я вообще не вижу, чтобы здесь упоминался император. Разве что в одном-единственном месте: «…именем императора приказываю всем благонамеренным и верноподданным оказывать любую помощь центуриону Рапаксу и центуриону Эксцингу, как сообща, так и порознь». – Озабоченно хмурясь, Павл помахал свитком под носом у преторианца. – С каких пор подобные писульки имеют силу имперского эдикта?

Тут впервые подал голос Эксцинг, и Хищник с насмешливой улыбочкой откинулся на спинку кресла, когда его напарник презрительным жестом отмахнулся от замечания.

– Ты, трибун, давно не наведывался в столицу, как я вижу? Так вот, за время твоего отсутствия благородный префект моего напарника, а именно Секст Тигидий Перенн, высоко поднялся в глазах нашего блистательного императора. Зато коллега Перенна, его соратник-гвардеец Публий Таррутений Патерн, был казнен за организацию убийства Саотера, близкого друга императора и управляющего двором. В результате префект Перенн стал единовластным начальником всей преторианской гвардии и получил новые права, сейчас его обязанности несравненно шире. Кроме охраны жизни членов императорской семьи, он плотно занят государственными задачами, чтобы освободить нашего императора для более важных дел. И вот почему префект, являясь правой рукой повелителя, не только может, но и должен преследовать врагов престола, где бы они ни скрывались от возмездия нашего божественного владыки. Отправляя нас в путь, префект выразил полную уверенность, что любой верноподданный житель империи с готовностью окажет необходимую помощь моему коллеге, а заодно приказал и мне сопроводить центуриона Рапакса, дабы я мог содействовать ему в любых обстоятельствах. Уверен, что ты прекрасно знаешь о том особом доверии, которым фрументарии облечены со времен великого Адриана.

Трибун Павл откинулся назад, по-новому всматриваясь в лица сидящих напротив. Сейчас он видел перед собой центуриона-преторианца с физиономией прирожденного головореза, и имперского шпиона, который к месту и не к месту поминал страшноватую репутацию своей службы, лишь бы добиться желаемого. Мало того, эта парочка, получается, орудует под крылом некоего аристократа, который с пугающей скоростью набирает вес при дворе. Мысли трибуна понеслись вихрем, когда он принялся взвешивать, до какой степени есть смысл сопротивляться, пока его самого не превратили в мишень.

– Мне доводилось слышать о заданиях, которые выполняли люди, похожие на вас. Должен признаться, впечатление не самое приятное. Какие у меня гарантии, что свои полномочия вы будете реализовывать в приемлемых рамках?

Хищник уставился на него с таким выражением, что по спине трибуна пополз холодок.

– Ты зря нас боишься. Как только мы доберемся до нужного нам изменника, все необходимое будет проделано без лишнего шума. И мы просто вернемся в Рим с докладом о торжестве закона.

– И справедливости?

Преторианец пожал плечами.

– Любой укрыватель беглого преступника подлежит наказанию, это ясно. С другой стороны, мы понимаем, что излишнее усердие порой вредит делу. В конце концов, здесь у вас война идет, и не хотелось бы мешать твоей работе: ставить варварское отродье на место.

Трибун промолвил:

– Без лишнего шума, говоришь? И, надеюсь, без чрезмерных репрессий к офицерам, которых этот Аквила мог обманом впутать в свои козни?

Эксцинг решительно кивнул.

– Что ж, трибун, похоже, мы друг друга поняли. В обмен на твое содействие мы позаботимся о том, чтобы торжество правосудия не повлекло за собой излишнего беспокойства.

Павл кивнул и подался вперед, опершись руками о столешницу, как бы собираясь встать. Было ясно, что, с его точки зрения, беседа закончена. Однако парочка, сидевшая напротив, и не собиралась покидать кабинет. Эксцинг нахмурился и знаком остановил начальника гарнизона.

– Есть еще одно дело, трибун. Твое имя мне кое о чем напомнило. Какую-то историю, которую я слышал перед тем, как покинуть Рим…

Павл вежливо качнул головой и откинулся на спинку стула, испытывая внезапный дискомфорт от нового и явно спонтанного поворота.

– Точно, это случилось за день до моего отъезда. Итак, бывший трибун Шестого легиона был найден мертвым. Похоже, сам себе перерезал глотку. В его доме обнаружили также трупы жены, ребенка и ближайших родственников. Все как один зарезаны. Похоже, трибун сошел с ума, пережив всяческие ужасы здесь, в Британии, и уничтожил собственную семью, а затем себя. Очень печальная история, особенно если вспомнить, что ребеночку и двух годиков не исполнилось, да и жена, говорят, уж такая была раскрасавица… Как его звали-то? Квириний, что ли? – Эксцинг сделал вид, будто читает какие-то записи на своей восковой табуле. – Ну да, так и есть: Тиберий Сульпиций Квириний. Успел даже стать сенатором, потому что его отец тоже покончил с собой буквально за несколько недель до трагедии. Ну и семейка. Наследственное это у них, что ли?..

Павл все с бульшей оторопью глядел на человека, который принес столь жуткую весть. Эксцинг тем временем продолжал; его лицо вдруг приобрело отчетливо хищные черты.

– Так вот, после сенатора Квириния осталось нечто вроде дневника, где он сделал несколько чрезвычайно любопытных записей про свою службу в Британии. И самой поразительной из них было признание, что он-де знает имя убийцы трибуна Тита Тигидия Перенна.

Эксцинг закрыл рот, ожидая ответной реакции от Павла. Наконец, не в силах более выносить затянувшееся молчание, тот сказал:

– Но ведь Перенн погиб в сражении. Есть свидетели…

Эксцинг сурово помотал головой.

– Его отец тоже так думал, но тут на свет появился дневник сенатора Квириния. Похоже, что Перенн погиб вовсе не в битве с варварами, пал не славной смертью воина, чей меч обагрен кровью врага, а от руки римлянина. По всей видимости, боясь за свою шкуру, сын сенатора Аквилы исхитрился бежать в Британию, где его и обнаружил трибун Перенн. Мы считаем, что юный Аквила и стал причиной его смерти, желая сохранить в тайне место своего пребывания на этой дальней границе.

Павл поджал губы и крепко задумался.

– Да, но кто возьмется укрывать беглого преступника? Это же гарантированная смертная казнь!

Эксцинг согласно кивнул:

– Причем не только для укрывателя. Любой, кто не донес об изменнике, разделяет его вину. И меру наказания…

Он смерил Павла жестким взглядом. Тон его голоса все отчетливее превращался в обвиняющий.

– Беда в том, трибун, что дневник сенатора совершенно недвусмысленно сообщает о двух тесно связанных фактах. Во-первых, что имя убийцы Квириний сам узнал от другого человека. И во-вторых, что этим другим человеком был ты. Спьяну сболтнул. В ночь после битвы, в которой твой легион утратил своего орла и половину людей. Той самой битвы, в которой и погиб сын префекта.

Павл побелел от потрясения.

– Я сказал ему…

– Да-да?

– Я сказал, будто ходят слухи, что центурион приданной нам когорты ауксилиев убил трибуна еще до сражения…

– И этим центурионом был беглый Аквила?

Павл помотал головой.

– Клянусь богами, этого я не знал. Просто центурион ауксилиев, и все.

– А из какой когорты?