Антиабсурд, или Книга для тех, кто не любит читать - Слаповский Алексей Иванович - Страница 33

33

Петр Епифанов

(еще один рассказ в стихах,

верней — в песне)

Я спою про Петра Епифанова — он того заслужил. Посреди бытия неустанного он живет, как и жил.Его родина — драная улица, дряхлой бабки слеза. И когда он поет и целуется — закрывает глаза.Он встает по утрам по будильнику, если не выходной. Время точит, подобно напильнику. Что ж, еще по одной.Он не знает великих и планов их, он не рвется на бой. Среди прочих других Епифановых он живет сам собой.Он живет и работает вежливо, без огня и души.Он спокоен и ровен, хоть режь его, хоть в газету спиши.Отчего ж про Петра Епифанова не могу я не петь?Не постичь вдохновения — странного, как любовь или смерть.

Орлов, человек,

выдающий и

не выдающий справки

(третий рассказ в стихах,

верней — в песне)

Твой взор, Орлов, недвижен и суров. И мысль проста, как косточка в урюке. Я знаю только то, что ты Орлов, и то еще, что стрелкой гладишь брюки.Пространство ими строго ты рассек и сел на стул, и посмотрел устало. Сгустился, словно вечности кусок, ты над столом, подобьем пьедестала.Но ничего! Я для тебя припас свой пьедестал незыблемого духа! Держись, Орлов, на твой сегодня час, и на тебя найдется, брат, проруха!Я закален и не в таких боях, наполнен я живительным сарказмом. И ты, меня заранее боясь, не трать себя в усилии напрасном.Я ваши речи знаю назубок, я ваши знаю наизусть повадки!Смотри, Орлов, от гнева лоб мой взмок и крыльями встопорщились лопатки!Но если все ж, на это наплюя, захочешь поиграть своей судьбою, то я тебя... то я тебе... то я.... Ну, начинай, я приготовлен к бою!И он вознес властительную длань...И — выдал сразу нужную бумажку.Кто жив — замри! Кто умер — стрункой встань!Господь, узри орловскую поблажку!Он дал без слов, не вытянувшись в рост, не закричав от боли и от муки, он был велик воистину — и прост, хоть мог вполне считать людей на штуки.За что? За что? Я закрываю дверь, я ухожу, почти больной от счастья. Я уцелел. Я не растоптан властью. Как жить? Во что не верить мне теперь?

Кистеперов

(четвертый рассказ в стихах,

верней — в песне)

У Кистеперова в дому с утра до ночи все в дыму. Жена ворчит, а тесть бубнит, а теща скалится. А он купил себе щегла и с ним, забросив все дела, поет в два голоса и на фиг не печалится.Но тесть, напившись добела, зажарил и сожрал щегла, а теща весело ржала, тряся сережками. Но Кистеперов не был зол, он скромно рыб себе завел, он им «цып-цыпа» говорит и кормит крошками.Жене терпеть невмоготу такую в доме мокроту, она скормила рыб коту без сожаления. А Кистеперов — на семь бед один ответ: велосипед купил и ездить стал с улыбкой наслаждения.Но теща, взявши на подъем пятипудовый бакс бельем,споткнулась о велосипед и насмерть грохнула. У Кистеперова слегка позачесалася рука, но опустилась — лишь душа тихонько охнула.И ждали теща и жена, что он уймется, сатана, но Кистеперов с новой силой дурью мается. Теперь сидит он дотемна, сидит, подлюка, у окна, все время видит че-то там — и улыбается...

Без названия

(У рассказа нет названия, потому что

рассказанное в рассказе не поддается

никакому наименованию,

да и осмыслению тоже.)

Случилось это очень давно — семнадцатого июля одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года.

Но в Саратове.

Василий Анадырьев ехал в троллейбусе, и к нему обратился человек на незнакомом языке.

Иностранец, благожелательно подумал Анадырьев, не сообразив в простоте своей, что иностранцу в Саратове оказаться никак невозможно: город-то закрытый! Он развел руками и поднял плечи, извиняясь и показывая, что не понимает по-иностранному.

Иностранец вместо того, чтобы отстать и обратиться к кому-нибудь другому, вдруг рассердился, закричал на Анадырьева. И по его крику, по тому, как пучил он при этом глаза, по конфигурации лица, по одежде и многим другим приметам Анадырьев вдруг понял, что это не иностранец, а свой, отечественный человек.

Уж не оглох ли я? — испугался Анадырьев. — И стал заново старательно слушать.

Нет, не оглох, слова человека слышит ясно — как слышит его и остальной весь троллейбус, уж очень громко человек кричит. Но вот значения слов — хоть убей! — никак не понять! Тогда, оставив свое недоумение на потом, он начал соображать, что же нужно сердитому человеку? И догадался: тот спрашивает Анадырьева, стоящего у двери, собирается ли он выйти, а если не собирается, пусть уйдет с дороги к такой-то матери!

Анадырьев не собирался выходить, ему было ехать еще двенадцать остановок до родного Государственного Подшипникового Завода Номер Три (ГПЗ-3), и он посторонился с улыбкой.

Сердитый человек выскочил, а Анадырьев поехал дальше.

Не склонный долго на чем-то фиксироваться, он уже готов был забыть про этот пустяк, но что-то мешало ему. Он стал прислушиваться к окружающему говору, пытаясь выделить из него слова и мысли — и не сумел. Он ничего не понимал. Он ехал в троллейбусе, словно набитом иностранцами. Этого быть, конечно, никак не могло. Значит, что-то со мной случилось! — подумал Анадырьев. — Если в одном троллейбусе не могут быть все иностранцы, значит — я, что ли, вдруг стал иностранцем?