Отряд под землей и под облаками - Ловрак Мато - Страница 45

А виноват во всем этот кудлатый пентюх! Попадись он ему под горячую руку, он отвесил бы ему крепкую оплеуху. И жену он винил за то, что она разбаловала сына. Бедная женщина и без того все ночи проплакала от страха за своего мальчика, а теперь должна была выслушивать еще и несправедливые попреки мужа. Он был готов простить Павлека, если бы тот, раскаявшись, упал перед ним на колени; а если бы он не услышал слов раскаяния, он отколотил бы его как следует, хотя до сих пор обходился без рукоприкладства.

Однако Павлек не проявлял ни тени раскаяния, только испуг можно было прочесть в его глазах. Он понятия не имел или не желал понимать, в каких тисках оказался отец. У Голи чесались руки вразумить сына, но он не давал себе воли.

— Тебе нечего мне сказать, Павлек? — спросил он его тоном глубокого упрека. — Неужели я не заслуживаю того, чтобы ты посмотрел мне в глаза?

Павлек поднял глаза на отца. Ему было тяжело. Не из-за того, что он сделал. В этом он не раскаивался, даже когда его били и мучили. Но отца он любил, хоть они и не во всем понимали друг друга. Ему хотелось обнять отца, а не проливать перед ним слезы.

Павлек молчал.

— Ты что, язык проглотил?

— Я вернусь домой.

— Конечно, вернешься, — сказал отец. — Я за тобой и приехал. Хватит, отучился. Не хочешь стать господином, будешь слугой.

— Я убегу, — невольно вырвалось у Павлека.

— Что ты сказал? — Отец вскочил и угрожающе поднял руку. — Повтори!

Павлек молча потупил глаза. Рука отца упала. Не хотелось сводить счеты с сыном на глазах у чужого человека.

Они заторопились, чтоб успеть на первый дневной поезд. Сели у окна, друг против друга. Голя жевал сигарету, и лицо его было то скорбным, то сердитым. Павлек смотрел в окно.

— Хорошую кашу ты заварил, — начал отец. — Сам заварил, сам и расхлебывай. Стал господином, ничего не скажешь. Я тебя буду учить по-другому. Некогда будет забивать голову пустяками.

Павлек понял, что отец всю дорогу собирается вправлять ему мозги. Слушать его было ужасно нудно и тяжко, словно гвоздь в башмаке вонзался в пятку. Он решил, что лучше всего молчать. Что бы он ни сказал, отец вспылит еще больше. И тут его внимание привлекло другое.

В конце вагона, забившись в угол, сидел Анибале с перевязанной головой. Фуражку он надвинул на самые глаза, но скрыть повязку все равно не удавалось. Значит, Тонин говорил правду.

Павлек улыбнулся.

— Ты еще смеешься! — вскинулся отец. — Плакать впору, а он скалится! Грустно это, а не смешно!

— Я смеюсь другому.

— Чему ты смеешься? — Голя обернулся. — Говорю, говорю, а ты даже не слушаешь! На ветер я говорю, что ли? Осрамил себя, меня и весь дом. Карабинеры теперь будут следить за каждым твоим шагом, будто ты вор. Разве это не срам?

Улыбка сошла с лица Павлека, он пожал плечами.

— Не знаешь? Так я тебе скажу, что это настоящий позор. Наш дом был на хорошем счету, а ты все испортил. О чем вы, сопляки, думали? Думали мир перевернуть? Яйца курицу вздумали учить! Мне тоже не все нравится, — понизил он голос, — но я не такой дурак, чтоб идти против ветра… Кто идет против ветра, только пылью себе глаза запорошит. Слушайся того, кто дает тебе кусок хлеба, иначе получишь палок. Кто бы ни был над тобой господином — Петр или Павел, — твое дело слушаться, стену лбом не прошибешь…

Слова отца не нравились Павлеку. Слушай он все это год назад, он вряд ли нашел бы что возразить. Сейчас он стал другим человеком. От Ерко, с которым они часто разговаривали далеко за полночь, он многое узнал и многому научился. Побои в полиции не смогли выбить это из его головы, наоборот, идеи Ерко еще глубже вошли в его душу и сердце. Слова отца кололи, как шипы. Ему хотелось ответить, но он не находил нужных слов.

— Я… я… — начал он, запинаясь, и осекся.

— Ну, что ты?

— Фашистом я не буду.

Отец несколько мгновений внимательно всматривался в сына.

— Никто от тебя не требует, чтоб ты был фашистом, — снова понизил голос отец и быстро огляделся по сторонам. — Я ведь тоже не фашист. Кто тебя заставляет быть фашистом?.. Только… — Голя вдруг замолк, словно ему не хватило слов. Может быть, понял, что все слова напрасны, что Павлека ничем не проймешь? Каждый думает по-своему и не понимает другого, словно они говорят на разных языках.

Отец и сын замолчали.

Когда они вышли на своей станции, у Павлека сжалось сердце. Город, где была школа, «черные братья», волнующие приключения и тяжкая расправа — все осталось позади. Даже после утреннего прощания с товарищами ему не было так тяжело.

Спустя месяц, когда листья уже опали и с севера подули холодные ветры, однажды ночью Павлек стоял высоко в горах. Контрабандист, который переводил его через границу и нес в рюкзаке его сундучок, сказал:

— Посмотри еще раз на Полог, больше ты его не увидишь.

Павлек оглянулся. Ночь выдалась темная, безлунная, меж редкими облаками мерцали одинокие звезды. Взгляд его окинул горные склоны, тесные ущелья. Весь край тонул в глубокой тьме. Лишь кое-где трепетали слабенькие огоньки, точно светлячки. Это были хутора в горах. А дальше в долине мигало целое скопище огней. Там находился Полог.

Он представил себе родной дом. Встревоженная мать не находит себе места от страха за него. Удалось ли ему пройти через глухие горы на ту сторону? Отец сердится: ночь на дворе, а сына все нет дома. Где он только шляется, этот бродяга? Разве он не знает, что как только стемнеет, он должен быть дома? Может быть, тут-то мать и скажет ему, что он опять натворил. Конечно, с ее ведома и согласия… Отец вскипит, и у матери из глаз хлынут слезы. А может, и не вскипит, а возьмет шляпу и уйдет, словно не желая ничего об этом знать. А может, в глубине души одобрит этот шаг сына…

Когда они вернулись домой, отец, вопреки ожиданиям Павлека, не поколотил его. Только был постоянно сердит и не смотрел в его сторону. Слуга пронизывал его взглядом, как бы говоря: «Смотри не проговорись о патронах!» Павлек понимающе подмигнул ему, и Йохан довольно ухмыльнулся в усы. Мать, вся в слезах, обняла его так, словно уже и не надеялась увидеть его живым. Ей-то он и доверился. Однажды, когда они остались вдвоем, он открылся ей и рассказал о своих планах. И как ни тяжело ей было расставаться с сыном, она помогла ему. Написала сестре письмо, в котором говорила о нем всякие хорошие слова и просила приютить его. И гнев отца в первую минуту, когда он обо всем узнает, она брала на себя.

— А ты, — сказала она сыну, — напиши отцу ласковое письмо, когда будешь по ту сторону…

Огни родного Полога, воспоминания о доме согрели душу Павлека. Слезы защипали глаза. Итак, он уходит. Быть может, надолго, быть может, навсегда, кто знает. Когда он двинулся дальше через горный хребет в страну, которой он до сих пор никогда не видел, он оглянулся еще раз. Бросит ли он когда-нибудь еще взгляд на родные места?

Павлек не мог тогда знать, что наступит день, когда он с винтовкой в руках поднимется на этот самый хребет и при свете весеннего солнца увидит под собой Полог. Это случится тогда, когда наконец осуществятся мечты «черных братьев».

1952 г.

Драгутин Малович

Рыжий кот

Часть первая

Рыжий кот

Я тебе рассказывал про Рыжего кота? Нет? Тогда слушай.

Рыжий кот был барон, а может быть, виконт или граф. Сейчас трудно установить его титул. Одно достоверно известно — он был рыжим. Именно это и отличало его от других котов. Ну и красавец он был — всем котам кот! Второго такого кота на всем белом свете не сыщешь. Уж ты поверь мне, сынок, и не слушай того, кто вздумает с этим не согласиться.

Мать его звали Анна-Мария-Розалия. Тебе смешно? Но я вовсе не шучу. Благородным кошкам всегда дают несколько звучных имен. И чем благороднее ее происхождение, тем больше у нее имен. Разумеется, у Анны-Марии-Розалии было еще семь имен, просто я их забыл. Однако ее хозяйка, высокородная графиня Ало?йза Ле?нер Хо?фманстал, всегда называла кошку полным именем.