Кладезь бездны - Медведевич Ксения Павловна - Страница 27

Тарик прикрыл и раскрыл глазищи. И сказал:

– Вы переправились через наполненный дождем вади по мосту из связанных плотов. Лаонцев было в три раза меньше, чем вас.

Абу-аль-Хайджа засопел, стискивая пальцы на острых выступах рукояти кинжала. Да уж, такого позорного поражения, как при ад-Давасир, племена не знали за всю свою историю…

– А в объединенном войске таглиб и хашид шло чуть ли не шесть тысяч всадников.

– Нас было от силы две тысячи! – возмутился ибн Хамдан.

– Вранье, – сплюнул шелуху Тарик. – Шесть тысяч. Я смотрел записи дивана аль-джайш, который потом выплачивал ата[7] участвовавшим в кампании и семьям погибших.

Абу-аль-Хайджа сердито засопел: крючкотворства и бумагомарания он не любил. Что они понимают, эти писаки, в разговоре мечей и копий?

Нерегиль тем временем сгреб горсть семечек с блюда и, кривя губы в презрительной гримасе, продолжил:

– Лаонцы встали в «черепаху», и ваши стрелы не причинили им никакого вреда. В конную атаку вы тоже не пошли – и правильно сделали. Воины Аллеми стояли с хорошими пехотными щитами и копьями в шесть локтей длиной. Копья они уперли в землю, и кавалерия сразу стала бесполезной. Я все правильно излагаю, о Абу Джафар?

– Да, сейид, – мрачнея, подтвердил ибн Хамдан.

И он, и Тарик знали продолжение истории.

– Тогда вы решили оставить лошадей и атаковать лаонцев в пешем строю. Да?

– Да, сейид.

– Когда барабаны пробили команду спешиться, а знаменосцы отмахнули ее знаменами, таглиб закричали, что не будут идти пешком, как бедняки из стойбищ. А хашид закричали, что раз таглиб не спешиваются, то и им зазорно бросать на произвол судьбы своих скакунов. Однако вождь хашид закричал, что биться в пешем строю боятся лишь трусы, и перерезал сухожилия своему коню – а следом за ним так поступили его вольноотпущенники и ближайшие родственники. Среди хашид началась драка: кто-то хотел спешиться, кто-то не хотел, и все обвиняли друг друга в трусости. Тем временем лаонцы подняли копья и пошли в атаку. Щитовая стена спихнула вас в вади вместе с покалеченными и непокалеченными лошадями. В довершение всего бегущие хашид испугались преследования, перерубили канаты моста, и большая часть находившихся на нем либо утонула, либо погибла под лаонскими стрелами. Я правильно все рассказываю, о Абу Джафар?

– Да, сейид, – выдавил Абу-аль-Хайджа.

И скрипнул зубами.

Тарик закинул в рот семечку. И показал куда-то за спину шейху таглиб – погляди, мол. Тот оглянулся.

И чуть не ахнул.

С другой стороны ристалища невероятно быстро строился отряд пехоты – так быстро, словно джинны наколдовывали его прямо на глазах у Абу-аль-Хайджи. Звеня кольчугами, воины занимали места, разворачиваясь к волнующейся толпе бедуинов. Ровные ряды белых тюрбанов над блескучими кольчужными капюшонами, выпуклые деревянные щиты в пол человеческого роста. Ну да, конечно. Гвардейцы. Куфанский джунд.

Каид гаркнул команду, грохнул барабан, строй упал на колено и с грохотом сомкнул щиты. И наклонил упертые к ступне копья.

Тарик сплюнул шелуху. И лениво приказал:

– Прикажи своим воинам спешиться, о Абу Джафар.

Каср-аль-Джунд, Большой двор, ночь

– …Принесите еще огня! Еще ламп! А еще лучше – свечей! – бурчал, подслеповато щурясь, поседевший в битвах Харсама ибн Айян.

Похоже, старику день казался нескончаемым. Да что там, он даже для аль-Мамуна вышел слишком долгим. Совершив два раката ночной молитвы, правоверный может идти спать. Но день халифа сегодня превратился в ночь, и конца ему пока не предвиделось. Так что если он, аль-Мамун, пропустит рассветную молитву – Всевышний простит. А плюнуть и уйти прямо сейчас нельзя. До него и в хариме доберутся – через Буран и Ситт-Зубейду. Доберутся сначала до жены с подарками, а потом и до него с прошениями.

Потому что за воротами Башни Справедливости, отделявшей Большой двор от двора приемов, стояла и орала толпа народу.

– Справедливости! Справедливости! Не потерпим оскорбления!..

Ну-ну, крикуны, орите-орите.

Вода в узенькой канавке казалась масляно-черной, крохотный прудик в самой середине двора почти не блестел. Малая подкова башенных ворот походила на выход в огненный дневной мир – толпа во дворе приемов жгла факелы. Сидевшие под сводами джахлиза стражники переглядывались и поправляли чалмы: им становилось все неуютнее. Семенящие и потеющие от страха черные евнухи расставляли на камнях двора свечки и звякающие лампы. В прибавившемся свете сразу стала заметна облупившаяся штукатурка и разномастная кирпичная кладка Башни Справедливости: снизу крупные прямоугольники парсийского фундамента, повыше мелкие ребра ашшаритской перестройки, а по краю арочной подковы – снова большой кирпич, выложенный после ремонта аль-касра.

– Справедливости эмира верующих! Справедливости нашим женам и детям!

Справедливости так справедливости. Аль-Мамун углубился в чтение поданных нерегилем бумаг.

Четыре дня продлился смотр собравшихся для похода на аль-Ахсу войск. Сегодня перед Тариком прошли два больших отряда, да что там отряда – армии. Утром на ипподроме построились полки Абны: потомки аббасидских гвардейцев, находящиеся на казенном содержании, показывали свое искусство в стрельбе из лука и метании копья по мишени. Вечерние часы отданы были бедуинским всадникам под командованием Абу-аль-Хайджи.

Вечерние новости почему-то дошли до халифа быстрее утренних: разъяренный шейх таглиб попытался обжаловать приказ Тарика незадолго до призыва на послезакатную молитву. Абу-аль-Хайджа сыпал такими проклятиями, что случившаяся рядом Шаадийа-кахрамана закрыла от стыда лицо. Надо сказать, что Тарик в долгу не остался: похоже, он много чему научился во время своих странствий с бедуинами и теперь ругался с той же виртуозностью.

«Вы – сборище крикливых баб, которым нельзя доверить вести коз на водопой! – орал нерегиль. – Ни боги, ни люди, ни прошлое, ни настоящее ничему вас не учат – вы пребываете в том же неотесанном, убогом, дикарском и уродливом состоянии, что и триста лет назад!» Далее последовало что-то накрученное, с перечислением такого количества зверей и насекомых пустыни, что аль-Мамун, хоть и приходилось ему заглядывать в старинные словари, потерялся от такого количества незнакомых слов. А вот Абу-аль-Хайдже все перечисленные четвероногие и многоногие, похоже, много что говорили, потому что он бросился на Тарика с джамбией, и их пришлось разнимать воинам хурс.

А случилось все от того, что нерегиль отказал всадникам пустыни в праве идти в поход: они, мол, не сумели спешиться по приказу. К тому же он велел вазиру дивана войска вычеркнуть имена бедуинов ибн Хамдана из списков тех, кому выплачивается жалованье-ата.

Абу-аль-Хайджу пришлось успокаивать недолго: аль-Мамун, конечно, отменил несправедливый приказ о лишении его воинов ежемесячных выплат. Ну и долго превозносил их мужество, завершив свои речи торжественной клятвой по достоинству оценить верность и храбрость бедуинов по возвращении из похода – а то кому же он, эмир верующих, доверит охранять свой харим и свою столицу, как не ибн Хамдану по прозвищу Герой!

Задыхающийся от злости Тарик слушал все это из соседней комнаты – но молчал. Отпустив подуспокоившегося шейха таглибитов, аль-Мамун пошел туда, где сидел его командующий. Тарик трясущимися руками подносил ко рту медную чашку с шербетом – ярость колотила его так, что аж лед в чашке звенел.

– Скажи мне, о Тарик, – строго сказал аль-Мамун, – тебе приходилось хоть раз приходить в маджлис, сидеть там и уходить, не сделав говоривших с тобой смертельными врагами?

Расплескивая воду из чашки, нерегиль заорал в том смысле, что не поведет на сильного, умелого и коварного врага орду дикарей.

– Скажи мне еще, о Тарик, – не менее строго сказал аль-Мамун. – Разве верующие ашшариты – более дикари, чем те джунгары, которых ты привел в Хорасан ради сражения с Мубараком аль-Валидом?

7

Жалование солдатам регулярной армии, то есть лицам, которые значатся в списках дивана войска.