Кладезь бездны - Медведевич Ксения Павловна - Страница 46

Склон должен был придержать чудовищный разбег конного вала.

Все встали на колени. Кол в землю – глубоко. Наклонить – вот так. Беги отсюда, Шабнами. Беги быстро-быстро.

Грохот, грохот, трясет.

В лицо ему плеснуло песком, небо закрыло огромное, подпругой перечеркнутое лошадиное брюхо. Орали – он, Джемаль, Бессмертные – так, что не слышно было визга умирающей лошади.

– В мечи, братья! Всевышний велик!..

– Всевышний велик!..

Это орали повсюду.

– Халиф! Халиф! Всевышний велик!

Поскольку через несколько мгновений в грудь Мирана вошел наконечник копья, он так и не узнал, почему так громко кричали.

Во фланг Асавире ударила халифская гвардия. С другой стороны уже приближалась кавалерия Тарика.

А Миран упал под ноги лошадям. Шабнами так и не сумела его опознать на поле боя и потому закопала на холме когда-то подаренный им на свадьбу браслет.

Выбравшись на пригорок, Меамори почуял закат. Плотный занавес пыли над головами густел коричневым. Сплошная рубка – конные, пешие, копейщики, мечники – не редела и не замедлялась. Большинство Бессмертных спешилось, парсы и пехотинцы дрались щит в щит, рев и треск стояли оглушающие.

Вестовые доложились, что на правом фланге Элбег и куфанцы бодаются с Красными и пешими карматами – но там вообще ничего не было видно, из-за темной земли под ногами над северными порядками стояла непроницаемая пыльная мгла.

– Вестовой!

Парнишка без кольчуги, в одном кафтанчике – что это с ашшаритами, уже детей в армию стали записывать? – припал к гриве высоченной, не по росту, коняги, даже спешиться не мог, так загнался.

– Мне к господину нерегилю! – пискнул, размазывая пот и помаду на губах.

Гулямчонок.

– Я за него! – фыркнул Меамори.

– Но…

– Хочешь туда?

Белый султан над шлемом Тарика мелькал в длинном распадке, где шел тесный плохой бой – стремя в стремя. Упал, даже раненный, не убитый – все, затопчут.

Гулямчонок скривился и вдруг зарыдал:

– Дяденька! Последнему знаменосцу отрубили обе руки! Знамя упало!

– Где?! – рявкнул Меамори.

– Там! – И мальчишка, кривясь, как от боли, ткнул в сторону левого края центральных порядков. – Тахира ибн аль-Хусайна с малым отрядом отрезали от основных сил! В нас бьют из луков!

Аураннец привстал на стременах: бой на левом крыле шел, но шел там же, где и в полдень, после отражения атаки Асавиры.

– Центр – стоит?

Мальчик вдруг прикрыл насурьмленные глаза и пошатнулся в седле.

– Я спрашиваю, мужеложское отродье, центр – стоит?! Или вы отступаете?!

– Меамори… – тихо сказал Намайо и кивнул мальчику в спину.

– Что?

Гулямчонок закрыл глаза и лег на шею лошади. Из обтянутой зеленым щегольским шелком спины торчала стрела. Мальчик посидел в седле еще мгновение – и с шелестом сполз на землю.

– …Знамя! Знамя хурасанийа! – хрипел Шурахбиль ибн Ас.

Толстая стрела в плече моталась, когда он шатался. Бедуины забрасывали их ряды дротиками, визжа, носились туда и сюда бело-синими стаями.

Смертоносно, как стая гадюк, зашелестел в воздухе еще один залп. Новая стрела пробила Шурахбилю шею, и он, закатив глаза, упал. Синее, с золотой птицей Варагн знамя укрыло его голову.

– За мной! Отгоним тварей! – Тахир перекинул саблю в левую руку – правое, пробитое стрелой плечо обильно кровило.

Яркие шлемы воинов двинулись вперед по обе стороны от его коня. Людей мотало из стороны в сторону. Все были ранены. Но умирать под градом стрел, как дурацкое насекомое или затравленный олень, не хотел никто. Лучше уж погибнуть в атаке.

Джунгарский вой – хотя какой, к дэвам, вой, это больше походило на шакалий лай с привизгиванием – Тахир услышал, отмахиваясь от тычущих копьями всадников бану руала. Отвратительные вопли подхватили далеко слева – видно, почуяли своих всадники Орхоя и Амурсаны. Те рубились с бедуинами почитай что с полудня – сборная конница племен пустыни накатывала волнами вдоль всей линии строя. Тридцать тысяч бедуинских ублюдков, жадных до золота и женщин, уже видели себя пирующими в лагере войска халифа.

Трусливо заверещав, конница руала прыснула врассыпную: крики и треск деревянных щитов слышались совсем близко. Видимо, на подмогу ломилась Движущаяся гвардия, а кто же еще.

…Разогнав свистопляску вокруг Тахирова отряда, джунгары принялись придирчиво оглядывать воинов. Чего надо-то?..

– Эй-эй, павлин! Где твой командир? Повелитель спрашивает! Эй-эй!.. слышь, павлин-мавлин, где Тахир ибн аль-Хусайн?

Ах да, знамя-то упало. И шлем на нем помяли, он взял обычный, с перышком.

– Я Тахир ибн аль-Хусайн, – лениво отозвался парс, сдвигая с головы мокрую от пота подшлемную повязку. – Если Тарик желает меня видеть, пусть идет сюда сам.

Придерживая плечо, парс встал. Подъехавший совсем близко нерегиль, не снимая с лица платка, смотрел и накручивал на руку поводья. Сиглави понурился, опустив морду к истоптанной траве, – устал к вечеру.

– Ты украл у меня победу, – громко сказал Тахир. – Я не просил тебя о помощи. Ты украл мою победу.

Тарик сдвинул с губ грязную, бывшую в начале дня белой, тряпку. И сказал:

– Тахир. Я видал, конечно, придурков. Но таких как ты – не видал.

На парсе тут же повисли воины, не давая броситься на врага. Бессильно дрыгаясь в их стальных объятиях, Тахир наблюдал, как самийа разворачивает коня и уезжает прочь.

Ночь

– …Налить? – спросил Намайо.

– Нет, – честно ответил Тарег.

Пустая чернота над головой текла в ветреном молчании. Крохотные звездочки казались мелкими-мелкими гвоздиками в головокружительно высокой крыше.

– К нам гости! – тихо сказал подкравшийся Нуаду.

– Кого несут тролли… – пробормотал нерегиль на своем языке.

– А? – откликнулся лаонец.

– Кто? – поинтересовался Тарег на ашшари.

– Тахир ибн аль-Хусайн, – улыбнулся Нуаду.

– Да ну…

Поворочавшись на попонах, Тарег все ж таки приподнялся и оперся спиной о жесткий изгиб седла.

– Мир вам от Всевышнего! – Парсы выступили из ветреной темноты на свет.

В отблесках костра медно блеснул кувшин, который Тахир поднял высоко, всем на обозрение: я, мол, с миром и с выпивкой. Пришел он лишь с одним спутником – высоким жилистым парсом с длинными вислыми усами и таким же длинным воинским чубом на бритой смуглой голове. Оба без кольчуг, безоружные, в широких длинных рубашках на широкие штаны. И в туфлях на босу ногу. По-домашнему. Безобидно.

– Садись, раз пришел, Тахир. – И нерегиль махнул, чтобы гостям подтащили к костру ковер.

– Я пришел выпить за твое здоровье, – без обиняков начал парс, усевшись и выставив перед собой кувшин. – И попросить прощения за то, что сказал вечером. Да буду я жертвой за тебя, Тарик, ты спас мне жизнь, и я должен тебе – отныне и до самой смерти.

Блеснув перстнями-печатками на тонких смуглых пальцах, ибн аль-Хусайн приложил руку к груди и склонил голову.

– Я принимаю твои извинения, Тахир, – так же коротко ответил нерегиль.

Парс стал разливать по пиалам.

– Набид, – усмехнулся он прозрачной светлой струйке, пускавшей веселые пузырьки на дне посудин.

– Финиковое вино, – пояснил Намайо остальным.

– Почему вы не делаете вина из винограда? – подивился Нуаду.

– Набид играет в чаше, а потом в голове, – засмеялся Тахир и залпом опрокинул пиалу.

Вино и впрямь оказалось приятным на вкус – умеренно-сладким и освежающим.

– Рассказывают, что халиф Харун ар-Рашид лишь единожды выказал опьянение набидом – когда не смог написать ответные стихи своей любимой невольнице. Та упрекнула его за невежливость, и халифу пришлось позвать Абу Нуваса, дабы тот составил ответные бейты, – покивал Тахир в свою пустую чашку.

– Это очень интересно, о Абу Сулейман, – вежливо сказал Тарег, вертя между пальцев свою пиалу. – Но ты же не дворцовые сплетни нам пришел пересказывать. Говори, что хотел сказать, я не обижусь.