Кладезь бездны - Медведевич Ксения Павловна - Страница 71

О Всевышний, когда ж это кончится… Сколько еще и куда идти?

Четвертый дэв на их пути, а гул они и считать бросили. Людей тоже достаточно попалось – в хороших длинных кольчугах, даже в двойных шли сукины дети, откуда у них столько денег, у этих карматов, семьсот дирхам кольчуга стоит, у Хунайна сроду столько не было, вон панцирь кожаный только с пластинами…

В просвете переулка появился конный знаменосец – парс, не иначе, конь в тяжелой чешуйчатой попоне-муджаффаф. Флаг на копье оказался радостно зеленым. Странно, зеленых флагов среди сигнальных Хунайн не помнил. Джунгары заорали на разные голоса, зашикали стрелы, конь под знаменосцем попятился, кивая башкой в железном налобнике. Что за?..

В переулок между стенами дувалов и стременами парса протискивались люди – о Всевышний, это ж карматы, и парс никакой не парс, вон у них зеленые тюрбаны поверх шлемов наверчены…

– За щиты! – проорал – в который раз! – Хунайн команду своему изрядно поредевшему отряду.

Перед штурмом ему дали под начало двадцать три человека. Сейчас за ним шла едва ли половина.

Зеленоголовые орали и размахивали мечами, топала коняга, она ж нас подавит, скотина, не хуже дэва…

Джунгары спешивались и разбирали уцелевшие колья.

– За щиты! Прикрыть лучников! – крикнул Хунайн.

Когда ж это кончится… Сколько и куда им идти по этим проулкам и улочкам…

Главный лагерь, полдень

Госпожа Нум бегала перед шатром в совершенно непотребном виде – кудрявые пряди выбивались из-под платка, а рукава рубашки сползали к локтям, бесстыдно открывая запястья.

– О солнцеликая! – жалостно голосили евнухи, безуспешно пытаясь накинуть ей на плечи хиджаб.

Госпожа вывертывалась и продолжала метаться, царапая щеки и явно ругаясь, но не на ашшари, а на каком-то другом языке, видимо, родном берберском.

Абид показался как раз вовремя: завидев его, госпожа ахнула и закричала уже на ашшари, евнухи быстро, как птицу сетью, накрыли ее широченным шелковым отрезом и, пока госпожа махала руками и костерила Абида, быстро увязали вокруг нее хиджаб на все положенные тесемки.

– Ну?! И где ты шлялся, о отродье гиены? – с неослабевающей яростью орала госпожа Нум.

– Воистину Всевышний был милостив ко мне, и я обладаю новостями из новостей для услады твоего слуха, о солнцеликая! – и Абид отвесил учтивейший из поклонов.

Госпожа изволила всего лишь треснуть его по затылку костяшками пальцев: хвала Всевышнему, на пальцах у нее были кольца, а не перстни.

– Ну?!

Шаадийа, как самая умная, моментально скомандовала невольницам, те вдвинули под госпожу ковер, и Нум, обессиленная, плюхнулась на него со звоном ожерелий. В одну руку ей вложили синий стеклянный стаканчик, а в другую – огромный страусовый веер.

– Я слушаю, слушаю тебя, о порождение гул и шакалов пустыни!

Абид раскрыл было рот, но, видно, Всевышний судил госпоже в тот день совсем другое.

С южной стороны лагеря раздались дикие вопли. Одно слово в них различалось очень и очень ясно:

– Карма-аааааты! Карматы в лагере! Карматы! Спасайтесь кто может!..

Лицо Нум окаменело, и она медленно поставила стаканчик на ковер. И так же медленно отложила веер.

– Какая странная у меня судьба, – пробормотала она, словно не слыша, как ширилось вокруг нее озеро паники. – В ней каждое дело случается дважды.

Абид сглотнул и припомнил, что случилось в лагере под Гадарой.

И вздрогнул: на ковер рядом с Нум со звоном колец ссыпалась кольчуга.

– Одевайся, сестра, – звякнул голос сумеречницы.

Аураннка стояла полностью готовая к бою: в панцире из прямоугольных пластинок, в здоровенных наручах и со страшным копьем в руке.

Медленно, словно еще не проснувшись, госпожа Нум потянулась тоненькими пальчиками к груде железных колец – и тут же встряхнулась, дернулась и завозилась с завязками хиджаба: не на него же кольчужную рубаху надевать, в самом-то деле.

Сумеречница раздвинула бледные губы и показала зубы в улыбке. И тут же рявкнула на Абида:

– К бою, говнюк! Где твое ор-ружие?!

Сглотнув набежавшую слюну, юноша бросился за кожаным набрюшником – хвастаясь у костров, он гордо называл его «панцирем».

Вопли становились все громче:

– Всевы-ыыышний!.. Смилуйся-ааааа!

Женский визг прорезал воздух и небо – и оборвался. Абид залепил ладонями уши и припустил быстрее.

– …Выпихивайте их! Выпихивайте их за частокол! – Аураннская княгиня, ослепительная и издалека видная в своем фиолетовом шелке, размахивала копьем и горячила кобылку.

– Берегись! В воротах!..

Что в воротах, вылезло быстро: то ли крыса, то ли ящерица – дрянь щелкала зубищами и мотала серой голой башкой.

– Умри, мразь! – заорали они на два голоса – и Абид, и госпожа.

Свистя легкими – устали, устали, – все, кто с кольями, припустили к гадине. Гадина запятилась, ощерилась страшней прежнего и – рраз! быстро, точно как ящерица, побежала навстречу!

– А, бей ее, бей! – азартно закричали они, тыча в гребенку зубищ кольями.

Палка госпожи зашла зверюге аккурат в глотку, и та захрюкотала от натуги, упячиваясь назад. Абид, уже не помня себя от злости и испуга, принялся молотить тварь по хребту – с замаха. По лицу текли то ли слезы, то ли пот, Абид выкрикивал имя Всевышнего, призывая Его на помощь, гадина изворачивалась и цапала когтями.

– Н-на! – длинное лезвие сумеречного копья мелькнуло под носом, и гадина разом рухнула и обмякла: древко торчало у нее аккурат между лопаток.

Оглянувшись, Абид увидел над звериной себя и госпожу – аураннка разворачивала конягу к частолоколу, там еще мутузились с криками и женским визгом. А с кольями чего-то никого и не было более, а почему?..

И тут госпоже Нум, видно, все же поплохело: она разом осела и завытиралась рукавами, завсхлипывала, подвывая:

– Больно мне, больно!

Потные кудряшки мотались, платок съезжал все дальше на затылок.

– Бо-оооольно-ооо!..

И лицо у нее стало такое бледное-бледное, даже под грязью было видно.

А потом Абид понял, что мешает зрению. Вот эта тонкая палочка, что мотается из стороны в сторону вместе с причитаниями и всхлипами госпожи, – это стрела. И торчит она у Нум прямо из кольчужного бока. А из-под древка прыскает струйками темная-темная кровь.

– Ой… – растерянно пробормотал Абид, оглядываясь в поисках помощи.

А они с Нум над гадиной стояли вдвоем – а вокруг все лежали, с такими же стрелами, торчащими из боков и груди. Или без стрел.

Всхлипывая и плача от страха и отчаяния, Абид решился обломать древко – Нум заорала страшным, дурным голосом и сомлела. Все так же хлюпая носом и рыдая, юноша подхватил ее под мышки и поволок, по-дурацки пятясь задом. Тут же упал: оказалось, через тело женщины в перемазанной глиной абайе. Посмотрев туда, где должна быть голова женщины, Абид взвыл и зарыдал сильнее. Поднялся, поволок Нум дальше.

Когда он упал – назад плашмя в какой-то очередной раз – его вздернула на ноги белая рука в подвязанном шнурком рукаве. Храпели и топали кони, звенела сбруя. Над Нум опускалась на землю, раскидывая рукава, женщина в облаке черных длинных волос.

– А он не сдрейфил!.. – звонко крикнули над Абидом.

Хи-хи-хи, раскатились страшные холодные бубенцы сумеречного смеха.

– Г-госпожа… – сумел Абид выдавить из себя, кивая на Нум.

– Будет жить, – ответили ему сверху.

Аураннка раскинула руки и резко свела перед грудью ладони, наклоняясь над госпожой, накрывая ее шатром длинных блестящих волос. Белое, белое, странно белое платье на рыхлой земле…

– Если нас всех не сожрет аждахак, – безжалостно закончила фразу та, что сидела на лошади.

Абид испуганно вывернул голову, чтобы оглянуться на всадницу, – женщина в сером, перетянутом под мышками и у локтей белыми шнурами платье смотрела совершенно серьезно. Бледные губы на белом, белом лице пошевелились: