Кладезь бездны - Медведевич Ксения Павловна - Страница 75

– О горе мне, горе! Али! Свет моих глаз, Али!..

Склоняясь над кем-то, причитал парс – в знак скорби он снял шлем и чалму и распустил длинные кудри воина. Аль-Мамун попытался подъехать ближе, хотя кобыла дичилась мертвецов и оступалась на каменной крошке. Хорасанец причитал над телом гулямчонка.

– Бедняга, – пробормотал за спиной халифа Тахир. – Еще вчера они обменивались стихами…

Парс принялся снимать с плеч свой синий кафтан – прикрыть и обернуть тело.

– Помогите ему унести Али прочь из этого места, – тихо приказал ибн аль-Хусайн.

Аль-Мамун поморщился: оплакивать гибель возлюбленного – удел благородных, несомненно. Однако, возможно, не стоило этого делать прилюдно. Зачем срывать покровы тайны? В конце концов, мальчик жил не в доме этого парса, а в его, Абдаллаховом, доме. И если молодых людей связывало чувство, то отчего юноша не обратился с просьбой продать гуляма?..

Тем временем хорасанцы Тахира подошли к несчастному и помогли ему поднять тело возлюбленного на руки. Для этого им пришлось отпихнуть подальше другого мертвеца, сумеречника – похоже, что аураннца. Парсы брезгливо подвинули труп ногами, чтобы не мараться о мертвого кафира.

Впрочем, к делу. А оно требовало немедленного разъяснения. Где нерегиль? Что за чушь ему несли? Где Тарик? Не хотелось бы задерживаться в городе после заката, люди начали разбредаться, так где его, аль-Мамуна, главнокомандующий?!

Нерегиль обладал удивительной способностью теряться без следа именно тогда, когда требовался своему господину больше всего…

Приподнявшись в стременах, Абдаллах оглядел площадь. И наконец увидел тех, кто должен был дать ему ответ, – аураннцев во главе с наглым котярой Меамори. Вот уж кого по окончании похода нужно будет отправить в ссылку на южную границу! А то и в тюрьму… Не в шамахинские же рудники его пихать обратно… Хотя…

Кстати, у завала на входе тоже что-то происходило. Гигантская куча камня пришла в движение: с шорохом и нарастающим гулом из нее принялись вываливаться булыжники, мелкая крошка и пыль. Черные струи дыма объяснили аль-Мамуну все – мариды. Убирают камень, готовят проход внутрь.

Сумеречники стояли как раз справа от завала, большой толпой. И эта толпа, вдруг понял аль-Мамун, все прибывала. Из устья соседней улицы выскользнула группка гибких, не по-человечески текучих теней.

Дав шенкелей заморившейся за день кобыле, халиф двинулся ко входу в оскверненное здание.

На длинный язык каменной осыпи покатились еще обломки: проход все расширялся.

Аль-Мамун подъехал к толпе сумеречников. Те настороженно чего-то ждали, словно коты с напряженно поднятыми хвостами. В черном зеве снова закурился дымок. А следом показался почтеннейший Амр ибн аль-Сад в издалека видном полосатом тюрбане. Предводитель джиннов распрямился во весь свой немалый рост – и печально покачал головой.

Толпа сумеречников отозвалась горестным стоном. И разом осела в земных поклонах.

Абдаллах не знал, сердиться ему или удивляться, – он перестал понимать, что происходит. На него, халифа аш-Шарийа, никто не обращал никакого внимания.

На каменной осыпи прохода в масджид возникла худощавая фигура в странно глядящемся среди кольчуг и панцирей дервишеском одеянии. Джунайд. Шейх тоже покачал головой: нет, мол. Кошачья стая сумеречников завздыхала и закивала опущенными головами.

Халиф вскинул руку и крикнул:

– О Кассим аль-Джунайд! Что здесь происходит? Каковы обстоятельства, в которых мы оказались?

Абдаллах кричал и с каждым произнесенным словом все острее ощущал неуместность крика. Этих слов. Всего себя на этой площади.

Сумеречники один за другим поворачивали головы и смотрели назад, куда-то за спину аль-Мамуна. Джунайд даже глазом не повел в сторону халифа, а сразу пошел туда, куда все смотрели.

Медленно, чувствуя, что ничего хорошего не увидит, Абдаллах развернулся в седле.

Через заваленную обломками мертвого прибоя площадь двигалась странная процессия.

Сначала халиф разглядел только белое – женщину в белом широком платье с белыми рукавами до пола. Ее вели под локти другие женщины, тоже в белом. Сумеречницы, аураннки – все до одной в белом. Безо всяких украшений в длинных волосах.

У женщины, которую вели под локти, было совершенно неподвижное, ничего не выражающее лицо. Джунайд, как оказалось, направлялся именно к ней. В трех шагах поклонился – на аураннский манер. Сумеречница в лебедином платье склонила голову в ответ.

– Кто это? – поинтересовался аль-Мамун – скорее у воздуха, чем у кого-то определенного.

Евнухи и гвардейцы маячили в отдалении – как у него получилось оторваться от свиты?

– Это княгиня Майеса, – отозвались откуда-то снизу.

Быстро глянув под стремя, халиф увидел там черного кота. Кот поднял морду и посмотрел на халифа. Аль-Мамун помотал головой и сморгнул. Кто же ему ответил?

– Я тебе ответил, – явственно проговорил кот: усы и пасть прошевелились в такт речи.

– А… ты…

– Джинн, – снова шевельнул усами кот. – Мое имя среди силат – Имруулькайс. Люди называют меня Утайба ибн Науфаль.

– Ты…

– Выглядел как черный конь и черный всадник в битве под Фейсалой.

– Но…

– Вдали от Мухсина могу принимать только этот облик.

– А…

– Такое заклятие.

Женщина в белом опустилась на расстеленную для нее циновку. Джунайд еще раз поклонился и пошел обратно к провалу входа.

– Так…

– Княгиня Майеса. Супруга князя Тарега.

– Кто?!..

– И мать его ребенка, кстати.

– Как?!..

– Точнее, теперь – вдова князя Тарега.

– Что?!

– Угробила себя наша кокосина, – вздохнул джинн. – Сказала – угробит, и угробила. Жаль. Хотел я прибить того айютайского монашка и зря не прибил. Жаль, жаль…

И, вздохнув еще, поплелся среди камней – вслед за Джунайдом.

– Стой!..

– Иди за мной, – спокойно повернул к нему усатую морду кот. – Джунайд расскажет, что тебе нужно делать.

– Стой!..

Кот скрылся в темноте провала. Аль-Мамун, все еще хватая ртом воздух, огляделся.

Сумеречники сидели очень тихо, опустив головы и покачивая золотистыми и черными хвостиками на затылке. На площади легонько посвистывал закатный ветер, растрепывая одежду на живых и мертвых.

Женщина на циновках сохраняла полную неподвижность, остановившиеся глаза смотрели в пустоту. Черные длинные волосы колыхались под порывами пыльного воздуха, легчайшие пряди взметывались и ложились обратно на спину.

– О Всевышний… – пробормотал халиф. – Что здесь происходит…

Вот это – жена нерегиля? У нерегиля – была жена? И ребенок? Когда все это произошло? Почему он, аль-Мамун, ничего об этом не знал? Хотя как бы он мог об этом узнать? Мужчины о таком друг друга не спрашивают… Но тайная стража? Почему?.. Хотя… Ах вот оно что. Вот почему нерегиль постоянно пропадал в лагере сумеречников. О Всевышний. Он там… А он, аль-Мамун, его…

Но что, шайтан всех задери, значило, что нерегиль себя угробил?!

В темноте входа медленно оседала пыль. Все вокруг молчали. Аль-Мамун вдруг понял, что из курящегося дыма на него смотрят мариды. Голова отказывалась принимать услышанное.

И тут из толпы сумеречников донесся странный, сдавленный звук. Абдаллах вздрогнул.

И понял – плач.

И тут же что-то сдвинулось в голове, открывая дверь свету.

Аль-Мамун вспомнил: ну конечно, письмо про статую. Нерегиль написал его давным-давно, целую жизнь назад, в дождливой осенней Басре. Написал, пока сидел под стражей в комнатах Якзана аль-Лауни.

«Удар уничтожит и тело, и дух истощенного злом существа. Вполне вероятно, что освобожденные при ударе энергии произведут вокруг разрушения, и потому нужно позаботиться о том, чтобы рядом оказалось как можно меньше людей…»

Освобожденные при ударе энергии… Что-то он уже слышал про эти освобожденные энергии…

Точно! Разговор с лекарем! С ибн Бухтишу, после того, как в покоях Ситт-Зубейды убили гулу! От чего умер тот сумеречник? Лекарь сказал: «Смертельный удар всегда возвращается тому, кто его нанес. Всегда. Чем сильнее существо, тем сильнее ответный удар»…