В небе Чукотки. Записки полярного летчика - Каминский Михаил Николаевич - Страница 43

Как пустыня крохотный оазис, стиснула тундра этот островок жизни своей нежилой огромностью. Ни деревца, ни кустика, ни человеческого следа за околицей поселка. За пределы видимости уходили лишь кочки и болотистые буераки. Единственной дорогой к другим! людям была вода лимана. В сторону моря прибрежное мелководье заставлено кольями ставных сетей, на поверхности — гирлянды поплавков. Большое число лодок, вытянутых на галечный берег, также подтверждало,) что люди здесь дружат с водой, а не с тундрой.

Наш пароход — третий и последний, который пришил в Анадырь в этом году. Он доставил не только людей, но и различные товары на целый год. Отсюда ив лодках и собачьих упряжках эти товары отправят в Усть–Белую и Маркове, а оттуда еще дальше по чукотским кочевьям.

Сейчас все население города на берегу. Самая большая толпа собралась у трапа, к которому подходили катера. Доносились возгласы, люди обнимались, расходились. Чувствовалось, что прибытие парохода здесь Польшей и редкий праздник. Множество собак сновало среди людей, усиливая оживление людского водоворота. Местами возникали жестокие собачьи драки, бы — «и видны лишь визжащие клубки собачьих тел.

Насмотревшись на южный берег, я перешел на другой борт.

Над северным берегом господствовал массив Золотого хребта. Говорили, что до него шестьдесят километров, но он казался рядом — рукой подать. В ярком солнечном свете хребет был изумительно красив, я бы сказал, даже величествен. Бронзового цвета монолит его вершины волнистыми уступами снижался к лиману. В отличие от одноликой тундры южного берега тундра северного берега, полого возвышаясь к подножию Золотого хребта, была расцвечена красно–оранжевыми И желто–зелеными красками здешней осени. Очевидно, тем рос кустарник. Вся картина в целом — хребет на фоне эмалевой голубизны неба, яркие краски его склонов, быстро бегущая в узловатых завихрениях вода, живописность волнистого берега — была чарующей. Такое место можно было полюбить.

Предгорья хребта выдвинули к берегу два мыса, между которыми была довольно широкая галечная коса длиной полтора–два километра. Коса эта изгибалась подковой, образуя слабо выраженную бухту Мелкую, как числилась она на карте.

Всю косу и часть тундры в глубине этой подковы люди застроили домами из бруса и бревен, и их было больше, чем в самом Анадыре. В углу косы, у подножия западного мыса, расположился небольшой консервный завод. Над ним возвышалась труба, сваренная «а поставленных друг на друга бочек. В противоположном углу, у мыса Обсервации, большую часть косы сняла плавбаза консервного завода. Катера и кунгасы скрадывали строения, стоящие за ними. Но там бы мастерские, единственные на тысячу километров в радиусе. И это было примечательно для того врем» Только здесь можно было выполнить несложную конечную работу, произвести сварку, выточить деталь токарном станке.

Середину косы разрывал маленький ручей с кладенцами для перехода. По обе стороны ручья были расположены разделочные столы и деревянные бункера для засолки кеты. В разгар путины на этом берегу работали сотни сезонников, в большинстве молодые женщины, приезжавшие с материка. Центр поселка, который здесь именовался комбинатом, был около консервного завода. Здесь находился форпост могущественной «империи» Главсевморпути. Его представлял собою Чукотский трест и политотдел при нем.

Вот у комбината, на последнем кусочке галечного берега под сенью мыса Обсервации, и было отведено место для нашей авиабазы. Аэродромом должна была стать бухта Мелкая, но для этого ей предстояло покрыться льдом. Ни единого клочка суши, пригодного для взлета и посадки самолета на колесах, в пределах видимости не было. О том, как и откуда взлетать, когда растает лед, вопрос в ту пору не стоял. Впереди — длинная зима; и иных транспортных возможностей, кроме собачьих нарт и самолетов, не было.

На северном берегу, присмотревшись, в складках местности можно было различить строения на первый взгляд непонятного назначения. Они находились километрах в шести от комбината, за мысом Обсервации и не сразу различались на фоне подножия Золотого хребта. Но, как выяснилось, это был жизненно важный для Анадыря пункт — угольный рудник. На нем работало десятка полтора рабочих, почти с поверхности добывавших уголь для нужд города и поселка Главсевморпути. Это был уголь отменного качества. Он разгорался без растопки деревом, так он был легок и пропитан летучими веществами.

Потом мне приходилось слышать, что выходы такого угля являются признаком наличия в недрах нефти. Но это предположение у местных работников особого интереса не вызывало, В то время обыкновенную глину для кладки печей и то везли из Владивостока. Но сейчас руководители округа ломали голову над проблемами рыбного, пушного промысла и оленеводства. Разговоры о богатствах недр многим казались беспочвенными мечтаниями, отвлекающими от настоящего дела. Только одиночки, которых потом я встречал в разных местах, такие, как Марголин, верили в «чудо», которое рано или поздно явит Чукотка.

ПЕТР ШВЕЦОВ И ТРОФИМ ДЫЛЕВ

В трудах и заботах об устройстве на новом месте быстро летели дни и недели. В середине октября на Чукотку обрушился полярный холод, и бухта Мелкая Покрылась льдом. Мы ждали, пока она превратится в достаточно надежный аэродром.

Восемнадцатую годовщину Октябрьской революции отмечали в клубе комбината. Собралось человек полтораста.

Все были празднично одеты и оживленны. Первые две скамейки занимали почетные гости — темнолицые чукчи–кочевники. Завтра они откочуют к дальним горам у горизонта и разнесут по тундре слух о большом русском празднике.

Впервые я видел коренных обитателей края так близко. Они были в меховых одеждах, пропитавшихся дымом и другими весьма острыми ароматами яранги. К взрослым, как любопытные зверьки, жались малыши, сверкавшие черными глазенками.

Большинство присутствующих составляли служащие комбината и треста. Тут же находились мотористы, старшины плавбазы, рабочие мастерских и консервного завода. Я почти никого не знал и удивлялся, как много .знакомых у моего командира Пухова. Он раскланивался налево и направо, его наперебой подзывали, охотно теснясь и освобождая для него место. Потом н оказался в президиуме представителем отряда авиаторов. Мы с Митей остались в проходе около самых дверей. Я еще не освоился в новой для меня арктической обстановке и смотрел на нее глазами городского романтика, пытаясь по внешнему облику разгадать тех, кто, живя здесь, героически побеждает в себе чувство отдаленности и тоску по материку.

Торжественная часть собрания была недолгой и не отличалась от многих других подобных собраний. Запомнилось оно другим. Сразу, как только сел докладчик Щетинин, из президиума к рампе стремительно вышел незнакомый мне человек и, энергично выкинув руку вперед, как бы призывая к вниманию, бросил в звенящим голосом:

— Уважаемые товарищи потомки!

Это было неожиданно, непонятно, и в зале сразу воцарилась тишина. Впервые на этом меридиане прозвучали страстные слова Маяковского. Большинство присутствующих понятия не имели о его существовании и приняли выступающего за автора. Великолепно переданное напряжение стиха заворожило всех.

Когда выступающий умолк, зал разразился овацией. Какая же это великая сила — человеческое слово. Точно попавшее в сердце, оно может поднять человеке на высоту героического действия. Но оно может и ранить, унизить, обессилить его! Тот, кто сегодня с такой страстью читал стихи, не просто декламировал их, Через них он выражал и самого себя. Я должен с ним познакомиться!

Через несколько дней я пришел в политотдел к Щетинину и застал у него мужчину чуть более сороке лет, с округлым грубоватым лицом, по виду рабочего, Увидев меня в дверях, Щетинин дружелюбно улыбнулся:

— А, заходи–заходи, Миша, садись. Вопрос есть.

— Слушаю, Николай Денисович!

— Так вот, скажи, как по–твоему, из чего лучше

строить дом — из бревен или фанеры?

— Смотря где. В Крыму подойдет и фанера, а здесь — бревна, — ответил я, удивляясь несуразности вопроса.