Сторож брату своему - Медведевич Ксения Павловна - Страница 30

Улыбка старика стала еще более лучистой:

– О! Почтеннейшие не слышали историю башни Кешефруда?

– Послушайте, уважаемый, – нетерпеливо прервал его катиб. – Мы здесь не для того, чтобы слушать истории о стародавних временах!..

– Не спеши, о юноша, – вкрадчиво проговорил старик.

Ашшарит осекся. И вдруг понял, что феллахи давно стоят на коленях, уткнувшись лбами в желтую каменистую землю. А у странных неподвижных юношей на босых ногах нет и следа пыли. И на белоснежных рубахах тоже.

Старик безмятежно улыбался. В воздухе висел звон цикад.

– Поверь, о юноша, тебе лучше знать эту историю, – мягко сказал слепец – но его улыбка уже не была доброй.

Наемник, поймавший женщину, заозирался и спустил ее с седла. Та метнулась к остальным феллахам и простерлась в земном поклоне.

Оглянувшись на притихших айяров и на своих спутников – они тоже выглядели несколько смущенными, – Васиф пожал плечами:

– Ну что ж, почтеннейший, расскажите нам, как это было.

– Случилось так, – певуче заговорил старик, кивая сам себе седой головой, – что на том самом месте, где сейчас стоит башня, раньше была мельница. Ее хозяином был див – могущественный и злой…

Ашшариты за спиной катиба стали переглядываться, строя обреченно-терпеливые гримасы. Ахмет ибн Салах сморщился и махнул рукавом – мол, дайте ему договорить, с нас не убудет от еще одной парсидской сказки.

– …И против этого дива вышел сам Рустам, и победил его, и убил, отпустив реку на волю. С тех пор никто не осмеливался притеснять ни реку, ни окрестных жителей. Но вот с севера пришли племена смуглых людей, людей, поклоняющихся черному камню в пустыне, и подвиг Рустама был забыт, и огни перестали пылать в священных чашах…

Васиф вовремя схватил товарища за рукав и вскинул руку с перстнем – молчи, мол. Ему становилось как-то не по себе. Юноши-поводыри все больше казались ему неживыми. А что, если это джинны?.. «Во имя Всевышнего…» – подумал он про себя.

Старик на мгновение запнулся. Васифу помстилось, что он вот-вот откроет глаза – веки дрогнули. Но этого не случилось.

– …и на месте смерти дива снова построили мельницу. Но однажды люди пришли к мельнице с зерном и деньгами – а хозяин из новых господ, из смуглых людей, брал с них много, очень много, – смотрят – а вся семья мельника лежит мертвая, и нет в доме ни одного целого тела. И люди поняли: это родичи дива, что прежде владел здесь мельницей, отомстили новым хозяевам и убили их всех. И тогда люди похоронили мельника и его домашних, и собрали денег, и воздвигли на проклятом месте башню – высокую, стройную, издалека видную. И решили: пусть эта башня стоит здесь напоминанием о том, что река должна течь вольно, а подвиг Рустама прославляться в веках!..

За спиной Васифа раздалось красноречивое покашливание. Катиб снова вскинул руку:

– Да благословит тебя Всевышний за твой рассказ, о шейх!..

Старик вздрогнул – и скривил рот в очень злобной гримасе. Васиф добавил:

– Во имя Всевышнего и его возлюбленного посланника… – старик весь сморщился, как сухой лимон, – скажи нам, о шейх, где же здесь речь о законе? Разве решение этих благочестивых жертвователей записано в книгах факихов аш-Шарийа? Или его вынес кади?

– Это не закон кади, – тихо проговорил старик. – Это всеобщий закон. Рустам пролил кровь, и пролитой кровью эта земля выкуплена – навечно. Здесь нельзя ничего строить… человечек.

Последнее слово старик прошипел. Причем с такой ненавистью, что Васиф подался назад в седле. И тут Ахмет ибн Салах рявкнул у него за спиной:

– А ну хватит! Мне надоело слушать языческие бредни! Прочь отсюда! Я здесь теперь хозяин!

Старик злобно процедил:

– Неужто, о Ахмет?

Ашшарит поддал по бокам мулу, выехал вперед и гордо сказал:

– Да! Я ашшарит из рода сподвижников Пророка! На этих землях теперь власть веры Пророка! А ты, язычник, – подчинись!

Старик тонко улыбнулся:

– Я согласен с тобой, о Ахмет. Но разве ты следуешь вере Али?

– Что-ооо? Ты назвал меня кафиром? Ответишь перед кади в Харате за такое оскорбление!

Но старик безмятежно улыбнулся:

– Разве вера Али дозволяет наносить побои без решения кади, обижать стариков и силой уводить чужих женщин? Ты трижды преступил законы шарийа, о Ахмет. Али не защитит тебя. Уходи. Мы еще можем решить дело миром.

Ахмет ибн Салах раздулся, как бурдюк с забродившим молоком, – и заорал:

– Взять его! Взять и дать палок, чтоб не смел оскорблять верующих ашшаритов, подлый самозванец!

Айяры не успели даже дернуться.

Старик оскалился – и все отшатнулись, увидев острые, одинаковой длины зубы. А потом мирза Масту-Хумар распахнул глаза.

Люди с проклятиями шарахнулись в сторону: жуткие зенки лупали поперечным зрачком, от этого рябило и слезилось в глазах. Юноши-поводыри тоже подняли лица – между веками у них переливалось сплошное зеленое сияние, без радужки и белка.

В следующий миг на месте старика вспыхнуло алым – и из алого развернулись огромные кожистые крылья. Взблеснули изогнутые, длинные, как кинжалы, зубы – и тут же сомкнулись над плечами Ахмета ибн Салаха.

Вокруг орали как резаные люди, ржали и вставали на дыбы кони.

Безголовое тело, фонтанирующее из шеи красным, некоторое время держалось в седле – а потом завалилось набок. Мул мчался прочь, взбрыкивая и размахивая хвостом, безголовый труп застрял в стремени ногой и волочился сзади, мелко колотясь плечами о камни.

Юноши полыхнули зеленым, и на их месте возникли рогатые водяные драконы – молоденькие и очень злые.

– Заберите жизни чужаков, они дозволены! – трубно проревел мирза Масту-Хумар.

Селяне взорвались радостными криками и схватились за палки и камни.

– Коней, коней берегите! – задребезжал голос старосты. – На чем пахать будем, коней не пораньте!

Лошади под айярами бесились и свечили, наемники вылетали из седел. Удержавшихся стаскивали с коней и забивали палками. Кого-то в прыжке сбросил с седла двурогий чешуйчатый дракончик. И принялся с рычанием полосовать когтями, раскидывая в стороны обрывки кишок.

– Пропустите! Пропустите меня! – Пронзительный женский крик еле слышался в общем гвалте.

– Дайте подойти Сураё! – поддержали общие вопли. – Вон он, женщина! Держите его!

– Держите его! – кричала Сураё. – Держи его крепко, муженек! И ты, Дакла, держи его с той стороны!

Высоко подняв в руке окровавленный острый камень, женщина протолкалась к растянутому на земле айяру. Улыбнулась в перекошенное, залитое кровью лицо мужчины – и пронзительно, радостно расхохоталась.

– Держите его крепко! – рявкнула она.

Сураё уселась на распяленного человека сверху – поддавая бедрами и постанывая, словно совокупляясь с лежащим. Селяне хохотали, айяр что-то орал – вероятно, просил пощады.

– Что, хорошо тебе, орел? – взвизгнула Сураё. – Горячая я женщина, а?!

И с размаху ударила камнем в лицо мужчины:

– Н-на!

И принялась с силой молотить булыжником – морщась от усилий, сдувая с лица волосы и смахивая кровавые брызги:

– Н-на! Н-на!

…Через некоторое время на берегу реки не осталось ни одного живого ашшарита.

Старый дракон с удовлетворением оглядел разметанные по траве и песку останки, не очень походящие на человеческие. Феллахи с арканами и длинными камышинами гонялись за перепуганными лошадьми и мулами, ловили их, спутывали и уводили прочь.

Почтительно кланяясь, подошел староста:

– Что прикажете делать с телами, о наилучший господин?

Дракон сморгнул и перетек в облик старца:

– Заройте, как обычно, на старом кладбище. Сверху ничего не ставьте – эти глупцы не заслуживают посмертного имени.

Староста поклонился и широким жестом указал на лепившиеся по склону холма домишки:

– Прошу пожаловать в мое скромное жилище, о Царь Реки. Отведай нашего угощения! Трех буйволов забьем в твою честь, о царь!

Дракон стоял, не двигаясь с места.

– Ах ты ж моя старая глупая голова! И ваших сыновей тоже приглашаем, господин, – спохватившись, угодливо прокудахтал староста. – Матушка их давно не видела, сидит – льет слезы наша Гульбахар: как там мои мальчики, вот уж шесть лет не видала я моих близнецов!