Повести рассказы. Стихотворения. Поэмы. Драмы - Коцюбинский Михаил Михайлович - Страница 86

86

‹8 октября 1902 г. San Remo›

ДЫМ

«И дым отечества нам сладок и приятен», Землею итальянской проезжая, Я мысленно все время повторяла Знакомые слова, и мне казалось, Что вижу я далекие селенья: Идут и песню девушки поют, Хозяйки хлопотливые встречают Своих коров и пастушка с отарой, Хозяева, не прибавляя шагу, Степенно возвращаются с работы, Тайком поглядывают на дымок, Что вьется над трубою невысокой, И думают: «Ну, вот уже и ужин…» Мне виделись росистые луга Волынские: вдали чернеет лес Зубчатою стеной, и нависает Над ним туман безмолвным, серым морем Эй, вы, в лесу иль в поле, берегитесь, То вероломно движется трясучка! Но не страшит поехавших в ночное Туман в лесу, где манит их дымок: Там развели товарищи костер, Там сухо и тепло, роятся искры, Как золотые пчелы, пляшет пламя… «Скорее – на дымок!…» А я смотрела На итальянские бездымные селенья (Огня так мало нужно для «поленты») И на поля, на страшные «ризацца»[52] Где невидимкой реет малярия, Ни дыма не боясь и ни огня,- И в каждом стуке мчащихся вагонов Одно мне слово чудилось: «Чужбина». Туннель! И дым влетел ко мне в окно Прогорклой тучей,- нехороший дым. Иль нехорош был уголь итальянский? Так не душил и дым в курной избе В моем Полесье… Как там славно пели На свадьбе дружки,- хата вся звенела, Был чистым звон, без хрипоты, хотя Едва виднелись лица в туче дыма; Тот горький дым нам выедал глаза. А все ж не так, как этот: потому ли, Что он древесный был – и наш, родной?… «Sampierdarena!»[53] Слава тебе, боже! Уж скоро Генуя, а там и отдых, И море, и веселый небосклон, И древний город гордой красоты Отважного, свободного народа… «Вот Генуя»,- куда-то вдаль рукою Показывает старый господин. А я смотрю – не вижу: мгла закрыла. «Скажите, сударь, часто ль тянет с моря Такой туман?» – я задаю вопрос. «Туман? То вовсе не туман, а дым. Он здесь всегда. Да поглядите сами!» И вправду: там, у пристани громадной, Во мгле седой похожие на мачты, Вздымались трубы тонкие,- и сколько Их было! Целый лес! «Да, здесь растет Богатство наше!» – важно молвил спутник, Но не были хрустальны окна фабрик. Из окон то богатство не сияло, Там, в окнах, что-то темное гнездилось… Я вспомнила тогда приморский город. Не итальянский, а другой, и третий, Четвертый,- у иных, родных морей, И город не у моря,- у реки Стремительной, гудящей на порогах, Как рейнская скала, где гул воды Какие-то колеса заглушают… А там – и села, даль полей, кудрявых От свекловицы… И повсюду трубы Высокие-высокие, как сосны На горных кручах – разве что без веток… Мы въехали в предместье. Там стояли Задымленные, черные дома, Угрюмо сгорбившись. К печальным окнам Белье приникло, как сама нужда: Не выгнать,- хоть в окно гони, хоть в дверь. Выглядывали призраки из окон – Невольничьи, измученные лица, И плыл над ними дым, легчайший дым: Не душит он, глаза не выедает, А только небо прячет от людей. И солнышко у них крадет, и пьет Людскую кровь, и гасит свет в глазах, И все цвета из-за него седеют. Никто его не видит, но всегда, И днем и ночью, каждое мгновенье, Отчетливо, хоть скрытно и беззвучно, Он говорит: «Я здесь, всегда я здесь». Тот итальянский дым проник мне в сердце, И дрогнуло оно, и онемело, И больше не твердило мне: «Чужбина».

‹21 января 1903 г. San Remo›

НАДПИСЬ В РУИНЕ

«Я, царь царей, я, солнца сын могучий, Гробницу эту выстроил себе, Чтоб прославляли многие народы, Чтоб помнили во всех веках грядущих, Чтоб знали имя…» Дальше сбита надпись, И даже самый мудрый из потомков То имя царское прочесть не может, Кто сбил ее – завистливый властитель Иль просто время мощною рукою, Никто не знает. Росписью узорной Под нею слов начертано немало Про славу безыменного владыки, И царские показаны деянья: Вот царь сидит высоко на престоле, Народы с драгоценными дарами Идут покорно, головы склоняя. А он сидит, как истукан из камня, Над ним цветные перья опахал. Лицо его похоже на Тутмеса, И на Рамзеса, и на всех тиранов. Вот ухватил он за волосы сразу Одной рукою несколько повстанцев, И меч кривой над ними он занес. Лицо его похоже на Тарака, На Менефта, как и на всех тиранов. С лицом все тем же львов он убивает, Левиафанов ловит, птиц он бьет, Полями едет по телам убитых, И веселится по своим гаремам, И подданных на битву посылает, И мучит он работой свой народ, Той страшною египетской работой, Что имя царское должна прославить. Народ идет, как волны в океане, Без краю, без числа, на поле битвы, Коням тирана стелется под ноги. А кто в живых из тех людей остался, Тот гибнет на египетской работе. Царь хочет для себя на их могилах Построить памятник – да сгинет раб! И раб копает землю, тешит камень, Кирпич для стройки делает из глины, Возводит стены, статуи большие, Сам на себе, запрягшись, возит, строит II создает великое навеки, Прекрасное творит неповторимо - Резьбу и роспись, статуи, узоры. И каждая колонна и рисунок, Резьба и статуя, и даже камень Незримыми устами произносят: «Меня творил египетский народ». Давно в могиле царь с лицом тирана, И от него осталась только надпись, Певцы ученые, мечтая, не старайтесь Найти царя исчезнувшее имя: Судьбою создан из его могилы Народу памятник – да сгинет царь!