Слепой секундант - Плещеева Дарья - Страница 43

— Чего угодно? — спросил, приоткрыв дверь, Фофаня.

— Когда у нас в этом году пост начинается?

— А рано, на святого Агапита…

— Что это за день?

— Так на другой же день после священномученика Гермогена, память же ему… — Фофаня задумался.

— Ты числами не умеешь? Только мучениками?

В Фофаниной голове церковный календарь и впрямь имел странный вид. Там один святой зацеплялся за другого, все они составляли эскорт праздникам — Рождеству, Богоявленью, Успенью Богородицы. Еремей додумался — велел Фофане сесть и посчитать все на бумаге. Тот некоторое время помаялся и доложил:

— Восемнадцатого февраля! Ахти мне! Со службой вашей и про Великий пост позабыл! А Масленица ж на носу! Сколько ж до нее?

— Два дня. А с Масленицы уж не венчают, — заметил Еремей. — Может, ты, сударик мой, повременишь? Девицу мы до поры спрячем, а спешить ей вроде некуда…

Он окинул взором Машин стан, словно намекая: кабы невеста оказалась в тягостях, то, конечно, под венец нужно сломя голову бежать, но девица, кажись, себя соблюла.

— Есть куда. Я должен иметь право защищать ее от всех и… и биться за нее! — возразил Андрей, вспомнив последние Гришины слова. — Чем скорее сие право обрету, тем лучше.

— Умом с тобой, баринок любезный, тронешься. То тебя под венец палкой не загнать, то стремглав несешься.

— Мы обвенчаемся до Масленицы. Это решено.

— Выходит, в воскресенье? — спросил Фофаня.

— Боже мой… — прошептала Маша.

— Не бойся, голубушка, — сказал ей Андрей и сам удивился — до чего же печально прозвучало.

— Я не боюсь, но так, сразу…

— Иначе не получается. Фофаня, ты во всех храмах полы коленками истер. Наверняка знаешь попа, который согласится, не кобенясь, повенчать нас в воскресенье с утра.

— Знаю, — отвечал Фофаня. — Поп-то он… с нашей братьей повязан… да ведь венчать и крестить может не хуже иного другого! Потому как на нем благодать! А она не шапка — так просто, махом, не сымается.

— А звать его?

— Отцом Авдикием. Служит далековато — в Благовещенской церкви, что супротив Елагина острова. Ну да зимой все близко — по льду-то…

— Отправляйся к нему, сговорись.

— Экий ты торопыга, — проворчал Еремей. — Тебе-то что, мундир натянул — и под венец. А девушке принарядиться бы… Замуж однова выходят…

Он оглядел простенький Машин наряд — коричневый, домашний, со скромными тускло-зелеными мятыми ленточками, с темным пятном на подоле, словно бы закопченный котелок поставили. На плечах, рукавах и юбке виднелись хоть и опрятные, но заметные швы. В таком и в церковь-то идти неловко.

— Маша, мы потом соберем гостей, — сказал на это Андрей. — Когда кончится все… Платье у тебя будет самое модное, и браслеты, и серьги, все…

— Не надо мне браслетов! Я, я… я и без браслетов буду… с тобой… — девушка покраснела до ушей, она впервые сказала жениху «ты».

— Как странно, — ответил Андрей. — Надо ж было всему дурному случиться, чтобы мы нашли друг друга.

— Я буду тебе верной женой. И никогда тебя не покину.

Андрей понимал, что после таких слов девушку целуют в губы. Но этот поцелуй еще не созрел в его душе — и он чувствовал, что в Машиной тоже. Впрочем, сейчас, когда оба они приняли решение, спешить было некуда. Он только пожал Машину руку. И мысленно обратился к Катеньке: «Прости, милая, прости, моя лучшая, ничего умнее придумать не мог, а так — хоть живую душу спасу…»

— Погоди, сударик мой! Я пусть при тебе одичал хуже турки, однако ж помню — перед венчанием исповедаться следует и причаститься! — воскликнул Еремей.

— Истинно, истинно! — подтвердил Фофаня. — А перед исповедью — три дня поститься! И службы отстоять!

— Нет у нас трех дней. Батюшка, говоришь, прикормленный? — Андрей вновь некстати вспомнил слова о грязном эфесе блистающей шпаги. — Вот и славно, ты с ним договорись. А исповедуемся и причастимся уже потом. Крестят же без лишних рассуждений перед лицом смертельной опасности? Вот пусть и обвенчает из тех же соображений. Ступай!

— Да как же я доберусь?

— Тимоша, закладывай возок.

Тимошка с большой неохотой встал. Он пригрелся, размяк, а тут — путешествуй за пятнадцать верст да столько же обратно. Этак весь день и уйдет на дорогу. Еремей Тимошку пожалел и сунул ему пятак:

— Поедешь Невой, к берегу правь, там гулянье, сбитенщики, погрейся с Фофаней. Да меня до деревни довезите!

— На что тебе? — спросил Андрей.

— Бельишко отдам бабам стирать да для нашей красавицы куплю рубаху, а то ей и переменить нечего. Да и шубейку хоть какую — может, у попадьи осталась… Афанасий Егорыч! Тебе тоже старые кости промять не помешает!

Еремей хотел, чтобы жених и невеста хоть ненадолго остались вдвоем, И старательно выдворял из дома всех, кто мог бы помешать правильному объяснению.

Будущие супруги остались в горнице одни. Маша молчала, Андрей даже ее дыхания не слышал, хотя слух его в последнее время сильно обострился.

Он попытался представить себе девушку — и оказалось, что не помнит даже ее лица. Память сохранила гладко, не по-модному, а по-домашнему, под маленький чепчик, причесанную головку. Когда Андрей навещал Гришу и оставался обедать или ужинать, Маша держалась подальше от гостя — он был кавалер, следовательно, от него девушку берегли. Но она была красива — как-то он загляделся на профиль девушки, занятой вышиваньем, это запомнилось. Красива… и, надо полагать, еще похорошела…

Андрей знал, что слепые составляют себе представление о человеческом лице, ощупывая его. Сам он на ощупь уже отличал многие предметы и умел с ними управляться — особливо с пистолетами. Но что скажут неопытные пальцы, прикоснувшись к щеке, к шее, к носу? Да ничего они не скажут о красоте!

Андрей понимал, что берет кота в мешке. Всего, что он знал о Маше, не хватило бы, чтобы четвертушку бумаги исписать не слишком убористым почерком. Она знала о нем примерно столько же. Но другого выхода он и впрямь не видел.

— Маша, — позвал он.

— Я здесь.

— Ты не бойся. Я постараюсь стать хорошим мужем. И Гриша был бы рад.

— Да, я знаю…

— Маша, ты понимаешь, что тебе грозит опасность не только от батюшки твоего?

Девушка не ответила. Видимо, не хотела толковать о своем соблазнителе.

— Ладно. Иным разом тебе все объясню. А сейчас — погляди, где-то на полке, над окошком, должны быть пистолеты. Принеси мне один. Буду тебя учить.

Учителем Андрей оказался скверным — торопил Машу и требовал от нее немедленного усвоения всех солдатских ухваток. Хорошо, прибыли из деревни Еремей с Афанасием и прекратили урок.

Батюшка, окормлявший, кроме своих прихожан еще и мазов с шурами, статочно, служивший молебны об успехе их воровского и грабительского промысла, согласился повенчать незнакомую пару. И даже много не запросил — двух рублей ему оказалось довольно. Оставалось раздобыть кольца.

Еремей полез в сундук и в узелке с турецкой добычей откопал золотое запястье. Он берег побрякушку на черный день — а пригодилась она на светлый, и это его немного позабавило. Кольца он брал в лавке на глазок, но ничего, подошли. Нужно было бы еще съездить к перекупщице, да не к одной, поискать нарядного платья, потому что новое шить некому, да и некогда.

Утром Андрей продиктовал Фофане письма к Граве и к Валеру, кратко сообщил, что Маша привезена, что венчание необходимо. Дожидаться ответов Тимошке не велел.

На свадьбу ехали кортежем — в возке сидели Маша и Еремей с заряженными пистолетами, в извозчичьих санках — Андрей, Афанасий и Фофаня, тоже при оружии. Следовало попасть в храм до начала вечерней службы. Уже смеркалось, когда по льду Большой Невки подкатили к самому храму и помогли друг другу взобраться на берег.

Церковь оказалась маленькая, деревянная, нетопленная. Горели в ней всего лишь две или три лампадки. Отец Авдикий ждал, накинув поверх облачения тулуп. Были там и двое певчих — парнишка лет шестнадцати и седенький дедушка. На кануннике наводил порядок мальчик-алтарник, а дьякон указывал ему пальцем на оплошности.