Слепой секундант - Плещеева Дарья - Страница 53

— У дома Венецкой изловили, — Еремей укачал на пленницу. — Ну ей-богу, все совпадало! А вишь ты…

— Пусть так! — стоя лицом к темной стенке, сказал Андрей. — Пусть не Евгения. Но эта особа похитила Машу и околачивалась возле особняка Венецких, чтобы выследить Гиацинту. — Андрей не мог признать себя виновным в недоразумении, и его это раздражаю безмерно.

— Нет, я как раз Машу искала, — возразила пленница. — Я матушке Леониде слово дата, что со мной она будет безопасна. Я думала, что эти два бездельника, Решетников и Вяльцев… Вперед будет мне наука: не всяк, кто в гостиной романсы поет, достоин доверия! Разве могла я знать, что эти два щеголя — пьянчужки, каких свет не видел?! При мне-то они были трезвы, как два ангела!

— Коли так — вы непременно смольнянка, — сказал Граве. — Их там двенадцать лет держат, обучая наукам и не позволяя видеть все низменное.

— Погоди, доктор, — вмешался Андрей. — Притвориться простодушной смольнянкой нетрудно. А тут — вторая ниточка, ведущая к «малому двору». Первая — что вымогателя приютили в беспоповской богадельне, а беспоповцы — известные смутьяны, и твои деньги, доктор, пошли на политическую интригу. Вторая — что эта особа не нашла ничего лучше, как спрятать Машу в Гатчине. Вот и размышляй!

— Ежели бы все российские пьянчужки вдруг занялись политическими интригами, то Россия развалилась бы на тысячу княжеств, наподобие германских, — возразила пленница.

— Но отчего Гатчина?! А?

— Оттого, что на порядочном расстоянии от столицы! А Решетников за мной махал, бывал у дядюшки и на все был готов, чтобы угодить. Кто же мог знать, что у себя, в Гатчине, он по вечерам пьет и безобразничает?

— Кто ваш дядюшка?

— Сие вам знать не обязательно, — отрубила пленница. — Вы полагаете вымогательницей меня. А вдруг вы потребуете у дядюшки выкуп за меня?

— Она по-своему права, — заметил Граве. — Послушай, Соломин, дадим этой особе возможность оправдаться. Но сперва сядем и подумаем, как быть мне! Я ведь должен что-то ответить Венецкой! — и доктор пустился пересказывать речь графини в подробностях.

— Знаешь ли, доктор, эти дела так быстро не делаются, — наконец прервал его Андрей. — Сейчас пост, не венчают, и ты еще можешь какое-то время поторговаться из-за своего вероисповедания…

— Но графиня торопит со сватовством! Я воображаю, как у девицы глаза на лоб полезут! А поскольку ей приходится играть роль, она должна будет дать свое согласие, смириться.

Вот уж что-что, а смирившуюся Гиацинту Андрей представить себе не мог.

— Ты умеешь писать по-русски, доктор? — спросил он.

Граве развел руками — по-немецки и малость по-французски умел, а русской грамоты почитай что не знал.

— Фофаня, доставай перо и чернильницу, — велел Андрей. — Мы сейчас составим письмо к Гиацинте. Пусть она мужественно играет роль сиротки до той поры, пока не найдет письма, компрометирующие Машу, и не разведает о госпоже Поздняковой…

— Ты ничего не понял, Соломин, ты ничего не понял! Она станет изображать невесту по принуждению, она мое общество с трудом переносит. Я не обучен говорить комплименты… Она же избалована, изнежена, привыкла к комплиментам! Она не в состоянии оценить прямую натуру, а у меня натура прямая.

— Еремей Павлович! — позвал Андрей.

— Чего тебе, сударик?

— Есть у нас водка?

— Как не быть… Грешен, люблю начать обед с чарочки, сам знаешь.

— А скоромное осталось?

— Я бочонок с солониной в подпол поставил.

— Вытаскивай штоф и наливай господину доктору стакан, а Фофаня слазит за солонинкой. Доктор у нас немец, поста не держит, ему можно. Трезвого его понять я не в состоянии, может, спьяну будет говорить вразумительнее.

Тут пленница рассмеялась.

— Да куда ж вразумительнее? — спросила она. — Господин доктор хочет сказать, что девица ему совершенно голову вскружила.

— Нет, отнюдь нет! — воскликнул Граве. — Как могла вскружить голову мне — мне! — легкомысленная щеголиха, у которой в голове одни модные ленточки, бантики, пух и перья?!

— Но ведь именно этим щеголиха и может вскружить голову человеку положительному. О том и в книгах пишут! А ей следовало цитировать по памяти философические труды? Сударь, это было бы еще хуже. Мне доводилось цитировать по-французски статьи господина д’Аламбера, речь шла о способах познания. И ответ ему господина Дидро. Но что из этого вышло? Два кавалера, сидевшие со мной рядом, исчезли так скоро, что я ощутила лишь легкой ветерок, словно от крыльев пролетевшей пташки. А я ведь старалась говорить так, чтобы это было понятно даже петиметру[13]…

Андрей невольно рассмеялся.

— Кабы вы оправдались перед нами, было бы любопытно побеседовать с вами о философии, — сказал он. — Меня не удивляет склонность дам к этой науке, я видел даже французскую книжицу «Тереза-философ» у приятеля…

— Боже мой! Ради бога, не упоминайте в приличном обществе, что вы брали в руки эту книжонку. Место ей — в помойной яме.

— Я открывал ее, — признался Граве. — Это чтение не для девиц. Но мне как врачу полезно было знать, какие штуки проделывают с собой женщины… впрочем, бог с ними…

Андрей, опозорившись, не пожелал продолжать этой щекотливой беседы.

— А ведь говорят, что сочинил этот кошмар маркиз д’Аржан, философ с европейским именем, — ответила доктору пленница. — Я сама выросла почитай что в монастыре и знаю, что девицы любопытствуют узнать о нежных чувствах между дамами и кавалерами, но дурных и нелепых опытов над собой, как Тереза, не делают.

— Так вы читали?

— Несколько страниц всего…

— Вы, кажется, собирались оправдаться? — перебил Андрей. — Мы готовы слушать. Говорите.

— Допустим… — помолчав, сказала пленница. — Я действительно смольнянка прошлого выпуска. Вы ведь знаете, что выпуски случаются не каждый год. Покинув Воспитательное общество, я сперва поселилась у дальней родственницы, которая хотела повенчать меня со своим сыном. Однако сын, несколько раз побеседовав со мной, венчаться передумал, хотя…

— Хотя вы богатая невеста? — с неожиданным презрением спросил Андрей.

— Да, пожалуй… У меня есть сильный покровитель, очень сильный, который, узнав, что сватовство не состоялось, обещал сам решить мою судьбу. И первое, что было сделано, — я переехала к дядюшке, который сперва не слишком хотел этого, но потом мы подружились. Скорее всего, он желал угодить моему покровителю. И вот я уже четвертый год живу такой жизнью, какая мне нравится…

Андрей, имея дело лишь с голосами и запахами, стал очень чуток по этой части. Веселые и бодрые интонации обманули бы его раньше — а теперь он уловил некую фальшь.

— Кто дядюшка ваш? — строго спросил он. — У кого мы можем получить сведения о вас?

— Я уже пояснила, почему не хочу выдавать этого…

— Верить вам я не могу, — сказал на это Андрей. — Тем более — вы не желаете открывать свое имя. Может, потому, что покровитель ваш — великий князь Павел Петрович?

— Позвольте… Великому князю нужны надежные люди, чтобы снабжать его деньгами. Но тут одно противоречие. Те деньги, которыми могла откупиться Марья Беклешова, для великого князя совершенно незначительны…

— А деньги госпожи Поздняковой? Машу наказали, чтобы Позднякова знала, что бывает с ослушницами.

— Вы хотите сказать, что вымогатели пристали к Аграфене Поздняковой?

На сей раз фальши в голосе Андрей не уловил, и это его рассердило.

— Изволь радоваться, доктор, перед нами удивительная актерка. Гиацинте до нее далеко, — сказал он.

Но Граве, видимо, проникся сочувствием к пленнице.

— Выслушай эту даму до конца, Соломин, и тогда уж суди. Пусть объяснит, для чего она увезла Беклешову из Воспитательного общества и отчего явилась туда в мужском платье, — потребовал доктор.

— Это объяснить несложно. Воспитанницы разучивают для государыни комедию. А девица, которой дали мужскую роль, не справляется. Маман… то есть госпожа де Лафон, решила пригласить другую, которой как раз мужские роли отменно удавались. И это оказалась я. Я приезжала туда на репетиции. А костюм надевала дома — это мой собственный костюм, для маскарадов. Чтобы не тратить времени на юбки и шнурованье. И я после репетиции забегала к матушке Леониде. В тот день я увидела у нее Машу. Матушка умоляла помочь — она не могла держать Машу у себя. Я согласилась, и мы с Павлушей… Павлуша — лакей в дядюшкином доме и мой молочный братец, вы же знаете, какими тесными бывают связи между молочными братом и сестрой… Мы вдвоем вывели ее и увезли. Просто счастье, что я взяла с собой Павлушу, — ведь на нас напали и пытались Машу отбить! Потом же, когда она пропала из Гатчины, я перепугалась до полусмерти и стала ее всюду разыскивать. Я знала, что она должна была венчаться с графом Венецким… эту грустную историю Маша успела мне рассказать… Я подумала, графиня могла бы сжалиться над бедной девушкой! И я, взяв с собой Павлушу и Вяльцева… Прочее вам известно, господин Соломин!

13

Петиметр — в русской литературе XVIII века сатирический образ молодого щеголя, франта, вертопраха.