Слепой секундант - Плещеева Дарья - Страница 65

65

Незнакомка молчала. Андрей опомнился — ярость его рассеялась, было даже как-то неловко.

— Уж не лежите ли вы без чувств? — спросил он. — К сожалению, у меня нет флакона с солью…

Тут он ощутил прикосновение к своей правой руке. Тонкие пальцы осторожно поднырнули под ладонь, приподняли кисть, замерли. Он не понимал, что происходит. Незнакомка взяла его правую руку в свои, подержала мгновение, наклонилась, поцеловала и выбежала из комнаты. Андрей стоял, пытаясь совместить непонятные прикосновения, молчание и побег. Правда казалась ему невозможной.

Быстрые шаги пролетели в другую сторону. Андрей не понимал, где тут что и для чего беготня. Это разъяснилось, когда вернулась Маша.

— А где Аннета? В спальне ее нет, шубки нет, муфточки нет…

— Она убежала.

— Отчего, Андрей Ильич?

— Кто вас, дам, разберет.

— Ты ее не обидел?

— Нет.

— Гляди ты, бумажки впопыхах обронила. С этими муфтами одно разорение — как руку вытаскиваешь — так все оттуда и вываливается, — пожаловалась Маша.

— А что за бумажки?

— Это черновики письма, кажется. Писано карандашом и почеркано.

— Прочитай, сделай милость.

— Там и по-русски, и по-французски.

— Перекладывай на русский.

— «Отчего бы и не путешествовать в пост, когда желудок пуст, а голова легка и перо слабо… но он уже привык к горшочкам с грибочками… — прочитав это, Маша остановилась, словно недоумевая, и потом голос ее выразил удивление и даже недоверие: — Я нарочно отправилась сюда, чтобы повеселить вас картиной зимнего запустения… В аллеях Екатерингофского парка я трепетала, чтобы вместо щеголя и вертопраха не встретить мне медведя, убранного не столь модно и без курчавого вержета[15] на голове своей, в которой ума никак не менее, чем в вертопраховой… Славно ездить сюда зимой, когда Черная речка не благоухает, словно болото, и я не боюсь, гуляя по берегу с парасолькой[16], наступить на лягушку… Прошу прочесть это письмо в том же настроении, в котором я его писала, и тогда вы будете много смеяться, потому что я хохотала, как сумасшедшая…»

— Особа, которой собираются так писать, вызывает сомнение в своих умственных способностях… Впрочем, Маша, может быть, адресат тебе известен?

Маша ответила не сразу.

— Меж дамами возникает шутливая переписка, и ведь в наших журналах пишут для развлечения точно так, не умнее! — сказала она.

Ответ Андрею не понравился. Маша защищала незнакомку — по какой причине? Только потому, что та ей случайно помогла в трудную минуту?

— Маша, ты ведь знаешь об этой сочинительнице больше, чем говоришь, — сказал Андрей. — Видишь, я с тобой прям — я сомневаюсь в ее честных намерениях, мне кажется подозрительным то, что вас связывает. Если бы ты могла мне сейчас о ней рассказать — было бы лучше для всех.

— Мне нечего рассказывать! — торопливо ответила Маша. — Твои подозрения — вздор. Она, она… Когда-нибудь ты все узнаешь! Она просила меня молчать — а как я ей откажу?

— Маша, я не хочу попрекать тебя благодеяниями своими, но…

— Андрей Ильич, я не хочу продолжать этот разговор, — с неожиданной твердостью заявила Маша. — Ты делаешь вопросы, отвечать на которые мне просто неприлично! Девушке только мать может делать такие вопросы, замужней — только супруг. Разве ты хочешь, чтобы я тебя уравняла в правах с супругом?

Тут-то Андрей и понял, что птенчик оперяется, а неопытная простушка становится-таки графиней; сама, как умеет, взращивает в себе силу характера, необходимую знатной хозяйке огромного особняка с армией дворни и прочего имущества. А как же иначе, если достался муж-мальчик?

— Прости меня и позови, пожалуй, хоть Ванюшку, чтобы отвел меня в мою комнату, — сухо сказал Андрей.

Там, в комнате, он стал бродить, изучая руками обстановку, и неожиданно для себя замурлыкал старую песенку про пастушек, которую слышал еще в детстве:

Пастушки собралися Пасти своих овец, Забавы родилися Для нежных их сердец…

Мурлыкал он без слов, одну мелодию, и вдруг удивился — как это он ее целых двадцать лет помнил? Затем почесал в затылке — очень редко нападала на него охота петь, а сейчас даже и повода не было. Наоборот — все складывалось скверно, разгадать незнакомку не сумел, с Машей почти поссорился, а приедет Венецкий и начнет делать намеки: пора бы-де разобраться наконец с пленниками!

Так оно и вышло.

— Дай мне еще два дня, — попросил Андрей. — Всего два дня!

— Давай уж до Светлой Пасхи дотерпим. Добрые люди пташек из клеток на волю выпустят, а мы — злодеев, — ехидно отвечал Венецкий.

До Пасхи оставалось не так уж много — дней через пяток Вербное воскресенье, и какое же это выйдет число?

— Какое сегодня число, Венецкий?

— Погоди, дай вспомнить… — граф стал загибать пальцы на правой руке. — Двадцать пятое марта, что ли?

— Благовещенье? Как там на дворе? Весной не пахнет…

— Неприятностями пахнет, Соломин. Неприятностями.

* * *

Конечно, можно было осуществить замысел и ранее. Но Андрей сказал «два дня» — и не уступил ни часа. Первым он велел привести парня, что был при лошадях.

Тот, понятное дело, причитал о своей невиновности и до того договорился, что случайно мимо пробегал — это среди ночи-то.

— Ты не ври, а вот что скажи — всех знаешь, кто приезжал меня арестовывать? — спросил Андрей.

— Да как же мне их знать? Да чтоб мне куском хлеба подавиться!

— Еремей Павлович! Дай ему затрещину.

Затрещина произвела нужное действие.

— А теперь слушай. Узнаешь того, кого тебе покажем, — и ты свободен. Не узнаешь — поедешь в казематку к самому Шешковскому.

Проведя столько времени в армии и командуя солдатами, Андрей знал, что преподносить простому человеку высокие материи — зря время терять, а скажешь ему, что без обеда оставишь, — и наступает полное преображение. Слова «казематка» и «Шешковский» были понятны всем — начальника Тайной канцелярии боялись, как черт ладана, и были уверены, что даже за покражу горячего калача с лотка у разносчика он может покарать бессрочной каторгой.

Парня увели, и тогда лишь Андрей распорядился привести второго пленника.

— Ох, что-то мне не по себе, — признался Венецкий. Он стоял возле кресла, куда усадили Андрея для пущей важности, и сильно беспокоился.

— Держись, гвардия!

Пленник за время сидения взаперти потерял светский вид. Гребня ему не давали — мало ли что опытный человек сделает при помощи рогового гребня? Волосы у него свалялись, пудра с них осыпалась. Стало видно — он темноволос и темнобров.

— Каков собой сей кавалер? — церемонно осведомился Андрей.

— Лет тридцати, росту выше среднего, примет особых нет, нос прямой, лицо чистое… — начал было Венецкий.

— Вели принести таз, кувшин с теплой водой и мыло с полотенцем. Пусть умоется, тогда и будем говорить.

— Я отказываюсь говорить, пока вы не отпустите меня. А тогда с вами будут говорить совсем другие господа, — пригрозил пленник.

— Сперва умойтесь. Невозможно вас выпустить в столь чумазом виде. Скидывайте кафтан и мойтесь, засучив рукава.

Еще раз пригрозив гневом высокопоставленных лиц, пленник замолчал, но до воды и мыла снизошел. Он скинул прекрасный бархатный кафтан бутылочного цвета, теперь — пыльный и грязный, скинул и стеганый атласный камзол, со стежкой искусными завитками по палевому полю, расстегнул на груди рубаху, потом так взглянул на Еремея, что тот без лишних слов стал ему поливать из кувшина. Повадка была самая господская.

— Начисто ли вы, сударь, отмылись? — преувеличенно светским тоном осведомился Андрей.

Ответа не последовало. Тогда Андрей повернулся к Венецкому:

— Скажи, сударь, сейчас-то особой приметы не появилось?

вернуться

15

Вержет (франц.) — мужская прическа, появившаяся во Франции в середине XVIII в. Волосы надо лбом были высоко взбиты.

вернуться

16

Парасолька (укр.) — зонтик.