Слепой секундант - Плещеева Дарья - Страница 67

— Чей это портрет?

— Если домыслы мои верны — той особы, что, переодеваясь мужчиной, сводит с ума молоденьких дурочек и получает от них опасные письма.

— С моей супругой встречалась женщина?! Ее пыталась пленить женщина?! — с вполне понятным восторгом воскликнул Венецкий. — Соломин, ты плохо знаешь свет! Ты и представления не имеешь о тонкостях разврата!

— Куда уж мне, — иронически заметил Андрей. — Но ведь, насколько я понял, Маша досталась тебе невинной.

— Опять говорю тебе — ты от разврата далек. А вот мне доводилось… — тут Венецкий замолчал, и Андрею оставалось лишь догадываться, в какое приключение заманили юного графа. — Я сейчас же напишу письмо моему любезному Ивану Сергеевичу… — с тем Венецкий поспешил прочь, унося портрет.

Андрей понял — так звали художника. И то, что граф норовил сбежать подальше от двери, за которой умирал Дедка, Андрей тоже понял.

Оставалось только ждать Граве, моля Бога, чтобы мнимый немец оказался дома и не имел в тот час хворого посетителя.

Спросив себя, был ли другой способ помешать Дедке уйти, Андрей попытался быть честен с самим собой. Расположения окон в гостиной нижнего жилья, куда привели «клевого маза», он не знал. Может статься, то злополучное окно глядело на задний двор, где кто-то из охотников складывал в поленницу дрова или тащил от колодца бочку воды на салазках. Крикнуть погромче — задержали бы, кинулись в погоню, а Дедка — в одной рубахе, хотя и в штанах, и в теплых сапогах. Поймали бы!.. А если бы он вскочил на запятки проезжавшей карете, если бы сообразил, где спрятаться?

Рука сама, не спросясь рассудка, схватилась за нож. Почему нож оказался взят с собой? А потому, что Андрей был готов метнуть его — с чего-то же следовало начать расправу с вымогателями. Но он ни за что бы не показал своего смущения ни перед Венецким, ни перед Машей, Граве, Валером… Андрей знал — за ним идут и его слушают, пока он непоколебим. Малейшее сомнение — и он потеряет половину доверия. Второй раз усомнится — и вовсе без доверия останется.

Кажется, вести мушкетеров на приступ, размахивая шпажонкой, все же было легче. На миру и смерть красна. Точно так же слева и справа вели своих солдат все офицеры. А тут — изволь все решать в одиночку. И, раз уж ты такой непоколебимый, отчего торчишь за дверью, как будто вдруг тебя, словно монастырку, охватила боязнь покойников? Однако все же не по себе. Однако — к черту себя!

Андрей нашарил дверную ручку и вошел в комнату.

Еремей сидел на стуле рядом с Дедкой.

— Ну что, сударик мой, сдается, избавил ты столицу от грешника, — сказал дядька.

— Он умер?

— Жив. Надолго ли — не знаю. Я ему говорю — молись и дай обет, коли уцелеешь — раздать имущество и в отдаленной обители спасаться. Из таких беспросветных грешников-то и выходят настоящие молитвенники. Потому — им есть что замаливать…

— Ты бы ему присоветовал всю правду открыть — кто его нанимал и как ту сволочь найти.

— Жив будет — откроет, — уверенно ответил Еремей.

Дедке удалось дотерпеть до приезда Граве.

— Ну что я тут могу сделать? — по-русски спросил доктор после осмотра. — Тут военный лекарь нужен. А где его взять?

— У преображенцев, у семеновцев… — стал перечислять Венецкий.

— Нет, нужен настоящий, который на войне бывал… Знаю! Это Гринман! Он еще чуть ли не с Минихом ходил турку воевать. Сейчас на покое, старенький уже. Я с ним на консилиуме познакомился, его чуть ли не в креслах приносили. Там был диковинный случай, доктора над постелью больного чуть не передрались. А Гринман… он небогат… — это был намек.

— Доктор, ты можешь его привезти? — спросил Андрей. — Или этого молодчика к нему доставить?..

— Я заплачу! — перебил Венецкий. — Я все оплачу!

— Удерет, — подал голос Еремей. — Полегчает ему — и тут же от вашего Гринмана лыжи навострит.

— С Минихом на войну ходил? — на Андрея внезапно напала жажда исторических изысканий. — Это когда ж было? — он знал, что Миних основал Измайловский полк, но в котором году — и вообразить не мог. Полвека назад, что ли?

— Это было, когда лакей Матюшка родился, — вдруг сообразил Еремей. — Что при твоей милости тетках состоит. Он турка наполовину. Тогда с войны привезли добычу — турецких девок, и он от такой девки. А Матюшке уже, дай бог памяти… он меня лет на пять моложе.

— Гринману, выходит, под восемьдесят? — посчитал Андрей. Он знал, что все смотрят сейчас на него и ждут, чтобы принял решение.

— Выходит, так, — согласился Граве. — Живет он на окраине, за Обводным каналом, по Царскосельской дороге, поворотя направо у первого же верстового столба. Теперь, пожалуй, там уж верстовую пирамиду поставили.

— Так это близко! — обрадовался Венецкий. — Поезжай к нему, сударь, соври — на дороге раненого подобрал, милосердие и все такое… Маша, Машенька! Где я свой кошель оставил?

— Ежели окажется, что рана не смертельна и твой Гринман сделает ему правильную повязку, сразу тащи обратно это сокровище, — сказал Андрей. — Этот кавалер выполнял все поручения главного вымогателя. И внуши Гринману, чтобы молчал.

— Вот оно что… — нехорошим голосом сказал Граве. — Будет исполнено. Сейчас же повезу.

— От госпожи Гиацинты не было известия? — спросил Андрей.

— Да ей уж свадебное платье шьют! У добрых людей Великий пост, а графиня назвала в дом портных, устроила в малой гостиной целую модную лавку. Выдам, говорит, замуж сиротку — как княжну не выдают! Впервые вижу, чтобы даме так сиротка полюбилась!

— Так ты дал согласие? Маша, Машенька, неси сюда кошель! — закричал Венецкий. — У нас радость — господин Граве женится!

— А поди не дай! На всю столицу неблагодарной тварью ославит! — закричал и Граве. — Вы все думаете — я жениться хочу? Вы думаете — мне жена-красавица нужна? В этом ли счастье порядочного человека?! Ну да, ее прелести всякого пленят, на нее спокойно глядеть невозможно! И что же?! Так ее сразу и полюбить за эти прелести? С чего вы все взяли, будто я в нее влюблен?!

— Вот занятно, доктор, о деле ты всегда спокойно и разумно говоришь, — заметил Андрей, — а как зайдет речь о Гиацинте, принимаешься орать, словно разносчик пирогов с тухлятиной на Сенной.

— И что, уже день венчания назначен? — спросила Маша. Оказалось, она вошла беззвучно и все слышала.

— В том-то и беда! Назначен! В Пасхальную седмицу не венчают, это даже я, бусурман, помню. А потом так получается, что единственный день, когда можно и венчать, и пировать, — понедельник. Во вторник нельзя — накануне постного дня, в среду — пост, мясное на стол не подашь, четверг — он накануне пятницы, та же притча, а в субботу венчать не принято.

— Так, выходит, в понедельник, шестнадцатого апреля?

— Сразу же после Пасхальной седмицы. Из-за ваших интриг, господа, мне вешаться впору! А отступать некуда!.. Граф, кликните людей, велите закладывать экипаж…

— Погоди, доктор! А как быть с твоим крещеньем? — спросил Андрей. — Графиня об этом подумала?

— Она с попами совещалась — лютеранина на православной венчать можно. Пока меня в Божий храм хворостиной, как гусака, не гонит — и на том ей спасибо! Сбегу я из-под венца, ей-богу, сбегу…

— А что говорит Гиацинта?

— Ты полагаешь, мне с ней позволили хоть словом наедине перемолвиться? А только на лице то же самое написано: «Сбегу из-под венца!» И отчего бы ей меня вдруг полюбить? Оттого, что графиня Венецкая велела? Да я как порядочный человек не имею права жениться на девице, которой противен!

— А коли не противен? — спросила Маша.

— Того не может быть, — твердо заявил Граве. — На что я ей? И мне на что кокетка, вертопрашка? Нет, нет, мы не пара. А коли вдруг окажемся парой — недалек день, когда сия пара обратится в тройку и лоб мой украсят преветвистые рога!

— Ну это уж ты, доктор, городишь дребедень, — сказал Андрей. — Она девица бойкая, но не настолько же. Вот выдумал!

— Кстати, о тройке. Весь Питер голову ломает — что могут означать сани, которые без кучера привезли троих покойников?