Слепой секундант - Плещеева Дарья - Страница 86

— При взятии Очакова, ваше сиятельство.

— Усади барина, — велел Архаров Еремею. — И оставайся при нем.

— Чем обязаны? — полюбопытствовал Шешковский.

— Я пришел к вам, господин наместник, зная вас за человека сильного духом и не имеющего чувства страха, — начал Андрей. — И к вам пришел, господин Шешковский, зная, что мое дело непременно к вам попадет, но полагаясь на справедливость вашу. Я оказался в незавидном положении, вместе с друзьями выведя на чистую воду шайку вымогателей. Я знал, что формально не могу с ними ничего поделать, — петербуржский обер-полицмейстер, господин Рылеев, не даст этому делу ход, потому что в дело впутаны многие знатные семейства. Боюсь, весьма знатные…

— Вымогателей? — сразу переспросил Архаров.

— Да, господин наместник. Мы сцепились с ними не на жизнь, а на смерть. Нескольких клевретов главного негодяя мы убили. Пожар на Петергофской дороге — моих рук дело. Иного способа уничтожить тайники, в которых хранились документы, компрометирующие семейства, я не видел. Подозреваю, что самые важные бумаги спрятаны где-то в столице. Что же касается его самого, предводителя вымогателей… — Андрей собрался с духом. — Он заперт в таком месте, откуда не выберется. Если вы, господин Архаров, скажете мне сейчас прямо, что можете… что согласны… что знатные имена не станут для вас преградой…

— А коли станут?

— Тогда я сам, своими руками, застрелю его. Говорю это прямо.

— Боже упаси! — воскликнул Шешковский.

— Грех стрелять людей без суда и следствия, — усмехнулся Архаров. — Да и мудрено вам сие сделать…

— По его приказу убили мою невесту, господин наместник. Из-за его козней погибли два моих друга. Полагаю, Господь простит меня. А сделать сие немудрено — прикажите принести пистолеты.

— Вы собрались стрелять здесь, в кабинете господина Шешковского? — бывший московский обер-полицмейстер был не слишком удивлен — видимо, ему и такое довелось пережить. В голосе звенело веселое любопытство.

— Если позволите, я отдам приказание моему слуге. Окна кабинета выходят во двор. Пусть его пустят туда. Когда он все подготовит, благоволите отворить окно. Я покажу, как стреляют на звук.

— Вы совсем ничего не видите, сударь? — заботливо спросил Шешковский.

— Серые тени, вроде привидений.

— Сочувствую. Стрелять вы не будете, а сядете и расскажете мне о своем розыске.

— Вот тут — донесение, я надиктовал его, — сказал Андрей. — В нем имена и подробности.

— Давайте сюда! — Шешковский выхватил из Андреевой руки папку с донесением.

Если бы Андрей видел, как изменилось лицо Шешковского, когда тот развязал тесемочки и стал быстро перебирать бумаги белыми пухлыми пальцами, он бы и растерялся, и испугался. Вмиг пропал ласковый дедушка — объявился Кощей, хитрый и сладострастный, выискивающий поживу.

— А я вот не любитель портить глаза чтением. Расскажите! — велел Архаров.

Рассказ вышел долгим.

— Занятно, — сказал Архаров, когда Андрей, уже несколько охрипнув, замолчал. — И свидетели, выходит, есть. Не побоятся выступить открыто?

— Подлец рассчитывает на то, что его не будут судить открыто из опасения, что назовет имена… и весьма громкие… из тех, что имеют отношение к «малому двору»…

Бывший обер-полицмейстер задумался, а Шешковский спросил:

— Вы-то сами, голубчик мой, можете назвать хоть одно имя?

— Нет, ваше сиятельство. Я так далеко в эти дебри не забирался.

— А почем мне знать — за вами-то кто стоит? Ведь проверить ваше донесение невозможно! Все отрекутся! — Шешковский нехорошо засмеялся. — И опасных бумажек нет — сгорели вместе с той дачей. И Куликов будет о своей невинности вопить, как резаный! А? Что скажете, батюшка мой, Николай Петрович?

— Так и есть. В придачу — полнейшее самоуправство, — подтвердил Архаров. — То, что вы пришли с повинной, Соломин, говорит в вашу пользу. Да только уж и не знаю, как вам теперь помочь, наломали вы дров. А помочь хочу… Знаю, каких дел может наделать умный вымогатель… А что, он точно умен, этот Куликов?

— Как всякий человек, обуреваемый одной-единственной мыслью, господин наместник. Когда мысль в голове всего одна, да в придачу ты — калека, не имеющий возможности жить так, как обычные люди, то весь свой немногий разум употребляешь для достижения одной цели. И достигаешь ее, — объяснил Андрей. — К тому же, неуемная жажда денег, которые должны заменить ему все на свете, — она одна прекрасно заменяет ум, господин наместник.

— Да, я с этим сталкивался. Однако самоуправство…

— Я готов отвечать по закону.

— Вот и придется! — воскликнул Шешковский, в голосе звучала радость неизъяснимая.

— И за то, что совратил, заставив действовать с собой заодно, других людей также, — добавил Андрей.

Тут Еремей не выдержал и безмолвно рухнул на колени перед Шешковским. Шешковский хотел было с ядовитой лаской в голосе выставить забывшегося дядьку из кабинета, но тут явился служитель с подносом, на подносе лежал маленький конверт.

— С курьером прислано, — сказал служитель.

— Ищите покровителей при дворе, Соломин, — быстро сказал Архаров. — Дело такое, что одна лишь государыня может… Со мной ее величество считается, но не любит меня, а тут нужна особа, привязанность к которой…

Письмецо в конверте оказалось, видать, в три строки, не более. Шешковский прочитал их — и внезапно опустился на колени перед своим иконостасом:

— Ей, Господи! — возгласил он. — Не дал рабу Своему гнусность совершить, не дал! Молитесь со мной все, великую милость Господь послал!.. «Возбранный Воеводо, Христе, Царю славы, приими песнословия благостно наша за вся, яже нам дарова, вопиющим: Иисусе, мой Боже и Спасе; Иисусе, Иисусе Сладчайший…» — и слабым, но верным голосом Шешковский затянул первый икос акафиста Иисусу Сладчайшему — своего любимого, которым сопровождал все свои действия, шла ли речь о ловле опасных вольнодумцев или о телесном вразумлении болтливой фрейлины-сплетницы.

Ни Архарову, ни Андрею бог музыкальных талантов не дал, однако подпевали они, как умели. Андрей, разумеется, встал — и простоял все двадцать минут, что длился акафист. Надо отдать Шешковскому должное — отдельные строки икоса он выпевал так, что Андреева душа на них откликалась.

Архаров же за спиной у богомольца потихоньку перемещался к столу, чтобы заглянуть в письмецо, — и заглянул. Потом он помог Шешковскому встать с колен.

— И что ж у нас получается, любезный Степан Иванович? — спросил он.

— Божья воля такова, чтобы я от этого дела устранился, — ответил Шешковский. — Хотя донесеньице приберегу. Пригодится, пригодится! Грешен — люблю занятные историйки про столичных жителей! Вот и про свадьбу князя Копьева наконец правду узнал, а то какой только дряни не наслушался. А знать-то надо…

— Видно, Божья воля такова, что исполнять ее придется мне? — спросил Архаров.

— Не впервой, мой батюшка, не впервой, — Шешковский вздохнул. — Однако вам-то легко — исполнили и прочь поехали, а мне — опять в гатчинских проказах копайся. Сил моих нет, до чего эти шалости надоели… — он опустился в кресло и уставился на Архарова с любопытством: ну-кась, как ты этот узелок распутаешь?

— Вот что, сударь, — сказал Андрею Архаров. — В деле такого рода решение должна принимать государыня. И решение должно оказаться весьма необычным… Сдается мне, я даже знаю, каким, потому что мне с ее необычными решениями уж доводилось иметь дело… — он вышел из-за стола, прошелся взад-вперед по кабинету, остановился перед Андреем.

Андрей стоял прямо, вытянувшись и плечи расправив. Архаров с любопытством уставился на его неподвижное лицо — худое, далекое от округлого румяного идеала и несколько высокомерное — Андрей с детства, бывши невеликого роста, воспитал в себе привычку задирать подбородок, так она и осталась.

— Вот вам мой совет, — решился наконец бывший обер-полицмейстер и опять прошелся по кабинету. — Загляните в тот подвал, где прячете свою добычу, и оставьте там заряженный пистолет. Ничего не объясняйте. Он сам все поймет.