Возвращение (СИ) - Ищенко Геннадий Владимирович - Страница 109

– А мне интересно!

– Тогда скажи, чем государственный капитализм отличается от социализма?

– Не будь врединой!

– Ладно. Внешне различий мало. В этой форме капитализма все предприятия и ресурсы принадлежат государству. А у нас?

– Народу, конечно. Хотя распоряжается государство.

– Именно. Поэтому и говорю, что различий мало. В обеих формах всем управляют государственные чиновники. Только управляют малость по-разному. У них тоже есть планирование, но одним из основных регуляторов является конкуренция. Понимаешь, любому производителю нужен кнут и пряник. Пряник это прибыли и возможность дополнительных инвестиций, а кнут, если фигурально, – это возможность вылететь в трубу. Конкуренция – это движущая сила всей капиталистической экономики. Именно она придает ей динамизм, заставляет производителя не стоять на месте, а вкладывать деньги в модернизацию и расширение производства. Если ты выпускаешь продукцию лучшего качества, чем у конкурентов, да еще и дешевле, чем у них, выигрывают все, кроме самих конкурентов. Если исчезает конкуренция, Запад начинает делать то, чего мы от него так долго и безуспешно ждем – загнивать. Сговор крупных производителей ведет к застою в экономике, росту цен и снижению качества продукции, поэтому на Западе стараются не допустить чрезмерной монополизации в любых областях жизни. Пока получается, хоть и с трудом. Оборотной стороной конкуренции является разорение неудачников, рост безработицы и постоянные попытки экономического руководства всеми силами поднять рентабельность, в том числе и ограничением доходов работников предприятий.

– И ты хочешь как-то у нас ввести конкуренцию? – догадалась Люся.

– Именно. Возьмем для примера торговлю. Она у нас не отличается особым разнообразием предлагаемой продукции, а то, чего не хватает на всех, попадает в разряд дефицита, исчезает с прилавков и продается только своим. Монополия государства в торговле ни к чему хорошему не приведет. Сейчас продавцам фактически наплевать, больше они продадут товаров или меньше. Отсюда часто хамское отношение к покупателям. Если бы ты видела, как они улыбались и благодарили за сделанные покупки, когда их прижала частная розничная торговля! Закончилось все, правда, плохо. Государственную торговлю ликвидировали совсем, а ее место заняли крупные частные сети магазинов, которые делали накрутки цен на товары не в жалкие двенадцать процентов, как при социализме, а, скажем, в пятьдесят или сто. Государство их при этом поругивало, но, как правило, дальше ругани дело не шло. Были сделаны и попытки в промышленности наряду с плановым хозяйством создать небольшое рыночное. Спустят предприятию план на продукцию, которая пользуется повышенным спросом, и требуют его выполнения. А все, что выполнил сверх плана, можешь продать желающим по повышенным ценам. И возможность потратить эту прибыль была существенно больше.

– И чем все закончилось?

– Я тебе уже рассказывал. У нас даже нужные вещи делали через задницу. И введение этих мер не отличалось последовательностью. К чему мне, скажем, особо надрываться и увеличивать выпуск продукции, если в следующем году мне так скорректируют план, что ее на свободную продажу не будет? Система плановых показателей, отчетность и порядок использования прибыли – все это душило инициативу предприятий. Да и техническое отставание очень многих давало о себе знать. Прежде чем работать в новых условиях, трети всех промышленных предприятий нужно было обновить станочный парк. Сами они этого сделать были не в состоянии. Это очень сложный комплекс проблем. Я тебе говорю только отдельные моменты. Я ведь тоже не экономист. Просто считаю, что чисто плановая экономика будет нормально работать только в теории. Дай всем управленцам технику, свяжи ее в сеть, обеспечь объективной информацией о потребностях и возможностях и управляй. Где бы еще только взять пару миллионов честных и добросовестных работников, которые еще к тому же знали бы свое дело! Причем они должны быть не только в низовых звеньях управления, но, в первую очередь, на самом верху. А у нас с управлением наверху через десять лет начнутся проблемы. Я надеюсь, самого Брежнева мы от многого убережем, но он в Политбюро не один. Черненко так и не удалось убрать, да и не его одного. Это Брежнев в свое время пару раз просил об отставке, но я нигде не читал, чтобы это сделал еще хоть кто-нибудь из «Кремлевских старцев».

– Ты уверен, что квартира не прослушивается? – вздрогнула Люся.

– Не бойся, – обнял я ее. – Я все-таки специалист. Осмотрел я обе квартиры и лестничную клетку. Микрофоны были, сейчас их нет. И телефоны я осмотрел, нет в них ничего. Да и нет смысла организовывать повседневное прослушивание наших квартир и привлекать к этому новых людей, а скрытое прослушивание с современной техникой вообще трудно выполнить. Вот года через два-три, когда валом пойдет микроэлектроника, это будет сделать гораздо легче.

– Значит, ты им не все сказал, – понизила голос жена. – А Машерову?

– Ему я выложил все, – ответил я. – Больше мне ставить не на кого. Если не получится у него, значит, не судьба! Устроимся в жизни получше...

– А если попытаться потом...

– А потом просто не получится. Поезд уже уйдет. Россия будет в такой заднице, что выкарабкиваться придется долго. А весь остальной мир ждать не станет. Европа и США окажутся в сложном положении, но по-прежнему будут какое-то время рулить в мире. Появятся новые центры силы, а мы уже прежнего положения никогда не достигнем. Забраться на жердочку повыше в нашем курятнике можно попробовать, да и то, теперь в любом случае многое пойдет иначе, и появятся другие люди. Поставишь не на того и пойдешь на дно вместе с ним, хорошо еще, если не прибьют. У нас в то время убивали направо и налево. Не всех, понятно, а тех, кто хотел урвать кусок пирога покрупней.

– А для чего ты поступил во ВГИК?

– Здравствуйте, я ваша тетя! А ты для чего поступила? За компанию, что ли?

– Ген, я серьезно спрашиваю. Ведь более бесполезную специальность для изменения мира трудно представить.

– А кто тебе сказал, что я в этом собираюсь участвовать? Я хочу прожить свою жизнь с интересом, и чтобы она не была повторением предыдущей. Может быть, и я полезу в реформаторы, но это будет нескоро. Да и не такая уж бесполезная специальность, если учесть, что у нас потом многие артисты становились режиссерами, не оканчивая режиссерский факультет. Основы режиссуры нам, кстати, тоже будут давать. А я видел сотни фильмов, любой из которых можно взять за основу, чтобы снять свой.

– То же можно было делать и с книгами.

– То же, да не совсем. Книги все-таки читает гораздо меньше людей, чем смотрит фильмы. И кино сильнее действует на большинство людей, по крайней мере, хорошее. А в фильм много чего можно заложить. И потом, есть еще одно... Я не хотел тебе говорить, но я начал терять память.

– Как это? – испугалась жена.

– Не бойся, ничего страшного. Память у меня по-прежнему прекрасная, но вот дословно тексты многих книг я уже не помню. Сюжет помню, все его повороты, всех действующих лиц, отдельные диалоги, а весь текст – уже нет. Написать такую книгу я смогу, но это будет уже именно написание, хоть и по чужому сюжету. Текст уже будет мой, и написание займет раза в три больше времени. Песен это не коснулось, какой в них текст! Я и свои комментарии поэтому старался быстрее дописать. Я по-прежнему помню все события, но в датах уже стал путаться. Теперь это не страшно. Сейчас уже многое из того, что я записал, не происходит. Некоторое потому, что убирают опасных людей...

– Как убирают? – вздрогнула Люся.

– По-разному. Через два года один военный должен был совершить покушение на Брежнева, но только убил бы шофера, везшего космонавтов, и кого-то ранил. Я не знаю, как и куда его убрали, но уверен, что этого теракта не будет. Уже сейчас меняются судьбы сотен тысяч и миллионов людей. Изменения в экономике, сельском хозяйстве и в армии. Чем дальше, тем больше будут расхождения. Пока общая тенденция мировых процессов сохранится, потом может измениться и она. Тебе не надоело?