Возвращения домой - Сноу Чарльз Перси - Страница 72

Она дала мне все инструкции и удалилась в гостиную, но не скрылась из вида и оставила дверь отворенной, словно тюремщик, который присутствует при свидании. Мистер Найт с трудом поднял голову и лег повыше на подушке; глаза его были теперь открыты, и он смотрел в окно, но искоса бросал на меня свой Обычный – я его помнил – умный, злой и острый взгляд, в котором светилась какая-то тайная мысль.

Он по привычке начал издалека, но я это помнил и приготовился внимательно слушать, пока он своим обычным витиеватым путем доберется до основной мысли.

– До меня, Льюис, новости доходят теперь редко, да это и понятно, но все же мне довелось услышать, что вы процветаете. В жизни все, конечно, не прочно, и мы не должны требовать слишком многого, но, даже учитывая это, верно ли, что вы процветаете?

– Во многом верно.

– Рад за вас, очень рад.

Я подумал, что он, вероятно, говорит почти искренне; он всегда относился ко мне хорошо. Затем он продолжал осторожно:

– Во многом?

– Больше, чем я рассчитывал.

– Нам, конечно, трудно задавать друг другу некоторые вопросы по причинам, о которых обоим тяжко вспоминать, но мне все-таки хотелось бы думать, что вы наконец вкусили блаженство такого дара, как счастливое супружество.

Я был уверен, что подбирался он вовсе не к этой теме. Он задал вопрос очень мягко, и так же мягко я ответил, что действительно, кажется, начинаю его вкушать.

– Это единственное, чем судьба меня наградила, но уж зато наградила больше, чем других, – сказал мистер Найт. – И если вы позволите, то я скажу, Льюис, что это ни с чем не сравнимое счастье.

Он говорил шепотом, и жена не могла его слышать; причем, как это ни удивительно, он снова был совершенно искренен.

– Мне вспоминается, – продолжал он, – простите, что я перескакиваю с одного предмета на другой, но если не ошибаюсь, я видел сообщение о рождении – в «Таймсе», кажется, или в «Телеграфе»? А может быть, и тут и там? – которое я почему-то связал с вашим мнением. Возможно ли это?

– Да, – ответил я.

– Я, кажется, припоминаю, – еще раз простите меня, если я ошибаюсь, – что ребенок был мужского пола?

– Да, – ответил я.

– Мне помнится также, что его назвали Чарльз Джордж Остин. Признаюсь, хоть за последнее время я, разумеется, не в курсе ваших дел, имя Джордж я связал с эксцентричной фигурой Пассанта, который, кажется, был вашим приятелем в те дни, когда я впервые о вас услышал.

– Да, – ответил я, – мы назвали его в честь Джорджа Пассанта.

– Неплохо, – мистер Найт самодовольно улыбнулся, – совсем неплохо для старого сельского священника, давно потерявшего всякую связь со всеми вами и с внешним миром.

Он говорил, а я все время ясно сознавал, что все это лишь мелкая пристрелка, что он еще не приступал к атаке.

Он продолжал:

– Надеюсь, ваш сын таков, что вы можете им гордиться. Вы, возможно, из тех отцов, кому дети приносят счастье. – Затем он снова изменил направление разговора, заметив непринужденно и задумчиво: – Порой, услышав о ваших успехах, я мысленно возвращаюсь к тем временам, Льюис, когда вы впервые пришли в мой дом; как вы думаете, не потому ли со мной происходит такое, что мне нечем заполнить время? Сознаете ли вы, что с тех пор прошло четверть века? И, несмотря на все уважение к вашим успехам и признание того положения, которого вы достигли, порой я задумываюсь; не рассчитывали ли вы в ту пору, много лет назад, получить больше земных побрякушек, чем… чем, скажем, выпало на вашу долю? Потому что в те дни, еще в юности, в вас была непреодолимая сила. Конечно, я понимаю, у каждого из нас своя судьба и с ней надо мириться. И все-таки порой мне кажется, что в какие-то минуты вы думали: что ж, могло быть хуже, но и сейчас не бог весть как хорошо; бывают в жизни разочарования, которых не ждешь.

Ах, вот оно что, думал я, вот куда он клонит. И ответил:

– Да, в юности я мечтал добиться большего.

– Конечно, – размышлял вслух мистер Найт, – на вашу долю выпало немало тягот в личной жизни. И я полагаю, если бы вам удалось начать все сначала и дойти до самой вершины, то в ваши годы вы бы не стали заполнять свою жизнь заботами о жене и ребенке.

Вот, значит, что? Неужели он вызвал меня только для того, чтобы напомнить, что моя общественная карьера не столь уж блестяща?

Если так, то я мог гораздо легче снести это, чем он воображает. Но мне почему-то казалось, что он все еще хитрит. Просто в свои семьдесят лет он, хоть и считал себя больным и был настолько занят своим здоровьем, что не имел никаких радостей, тем не менее, как и в былые годы, не мог отказать себе в удовольствии следить за барометром чужой жизни. И как в былые годы, делал он это не менее искусно, чем Роуз или Лафкин. Он никогда не выезжал за пределы своего прихода, чрезмерная гордость и тщеславие не позволяли ему с кем-либо соперничать, но в предсказании успеха в жизни он был такой же кудесник, как эти два великих мага должностной карьеры.

Любопытно, что, когда эти трое ошибались, они делали одинаковые ошибки. Они торопились похоронить неудачника: он конченый человек, мрачно говорили они не без внутреннего удовольствия и почти всегда были правы, если дело касалось дальнейшего продвижения по службе. Но при этом они упускали из вида или недооценивали, насколько гибки и упруги жизненные силы людей.

Герберт Гетлиф никогда не станет судьей; Гилберт Кук не поднимется выше помощника министра; Джордж Пассант до самой пенсии останется старшим клерком на жалованье от восьмисот до девятисот фунтов в год: и все-таки у каждого из них есть запас жизненных сил. На новом месте они могли бы прорваться вперед, и окончательно списывать их в тираж, как делали эти искусные пророки, было рано.

– Вы полагаете, – продолжал твердить мистер Найт, – что мы еще немало услышим о вас в большой политике?

– Скорее мало, – ответил я.

Он опустил веки, и лицо его погрустнело.

– Может быть, во всем виновата моя дочь. Если бы не она, вы бы начали удачнее.

– А конец был бы тот же, – ответил я.

– Я невольно все время возвращаюсь к мысли, что вам мешали идти вперед.

– И все равно я бы не добился большего, – сказал я.

На мгновение он повернул голову и посмотрел на меня широко открытыми глазами.

– Я часто думаю о ней, и многое мне неясно, – сказал он. – И я спрашиваю себя, не приходят ли и вам на ум все эти вопросы?

Наконец-то. Вот в чем все дело. Теперь, когда он добрался до главного, оказалось, что он вовсе не хотел подковырнуть меня.

– Очень часто, – ответил я.

– Я знаю, вы спрашиваете себя, в чем ваша вина и как вы должны были помочь ей?

Я кивнул.

– Но вы не виноваты, я не могу винить вас. Раз за разом я перебирал в памяти все, что она мне говорила, и вспоминал, как она выглядела, когда была девочкой. Странности появились у нее еще до того, как она встретила вас и привела в мой дом. – Он никогда еще не говорил так откровенно: – Я не перестаю спрашивать себя, чем я мог ей помочь. Наверно, я уговаривал себя, что это всего лишь незначительные странности. Но я и по сей день не знаю, чем я мог ей помочь. Совсем малюткой она уже держалась отчужденно. Когда я говорил, что она хорошенькая, она отшатывалась от меня. Я помню, ей было тогда всего шесть-семь лет. Я очень гордился ею, мне доставляло радость повторять, что она красива. Как сейчас, чувствую на себе ее взгляд: она молила меня замолчать. Я не знаю, чем можно было ей помочь. Нужно было найти к ней подход, но мне никогда это не удавалось. – Он добавил: – Я должен был помочь ей, но не умел. Теперь я сознаю, что принес ей больше вреда, чем пользы. – И повторил: – Что я мог сделать?

В это время в комнату ворвалась миссис Найт и принялась бранить его за то, что он так утомляет себя; она заявила, что мне пора уйти и дать ему отдохнуть.

И сразу же тревога за свое здоровье вновь нахлынула на него.

– Пожалуй, я слишком разговорился, – сказал он. – Пожалуй, слишком.

Идя домой по опушке парка, я был растроган тем, что увидел мистера Найта – этого законченного ипохондрика и эгоиста – опечаленным. Была ли эта печаль искренней? Прежде он часто ставил меня в тупик своим поведением; так было и сегодня. По-видимому, думал я, он так долго таил в себе горе, что у него появилась потребность встретиться со мной, чтобы выговориться. Мне стало его жаль. Я унес с собой самое тяжелое чувство, хотя, получив приглашение и зная, что эта встреча напомнит мне о Шейле, я представлял себе, пусть плохо, что все это не сможет не взволновать меня.