Суета сует. Бегство из Вампирского Узла - Сомтоу С. П. - Страница 79

Рассвет

Маленькая деревушка на пустынном берегу. С моторной лодки, отчалившей от грузового судна, идущего в Австралию, сходят два человека и выгружают гроб. На берегу стоит белый человек. Кажется, он пришел встретить этих двоих. Он делает знак двум туземцам, которые лежат под тенью пальмы, они встают и относят гроб в бунгало. Человек поворачивается к Тимми Валентайну и Пи-Джею Галлахеру.

— Какие люди! Вот уж не ожидал, — сказал он. — Я получил вашу телеграмму. И еще я, наверное, должен упасть на колени. — И он действительно встал на колени, коснувшись лбом песка у ног Тимми.

— Тимми, знакомься, — сказал Пи-Джей, — это Джошуа Леви, ведущий «валентайнолог» — помнишь, тот самый, который так тщательно разобрал весь твой концерт, ну, когда ты пропал десять лет назад. У Джошуа есть своя собственная теория — завязанная на психологической школе Юнга, — зачем и как ты появился на этот свет.

— У меня нет слов, — сказал Леви, когда Тимми поднял его на ноги и пристально посмотрел в его ясные голубые глаза. — Я лицом к лицу с самим Богом.

— Кажется, ты что-то путаешь, — смутился Тимми.

— О нет, — сказал Леви. — Это совсем не то, что вы подумали. Честно сказать, я был готов к тому, что увижу испорченного «звездного мальчика», но то, что я вижу... Тимми...

— Во всяком случае, — сказал Пи-Джей, — большое тебе спасибо за гостеприимство.

— Это больше, чем просто гостеприимство. Я так рад, что все мои теории подтверждаются... то, что Тимми решил покончить с «эрой Валентайна» и метафорически уплыл на край света... я подозревал, что это будет Новая Гвинея; я ждал тебя здесь с того дня, когда они там устроили конкурс твоих двойников... то телешоу, когда ты воплотился в прямом эфире и никто не заметил, что это были не просто спецэффекты, это была настоящая магия... ребята из этих журналов типа «Enquirer» все как один называли меня чокнутым, но мы-то знаем всю правду, да, Тимми?

— Да, наверное.

Тимми принюхался к воздуху. Ему показалось, что воздух наэлектризован... может быть, это из-за озона? Или здесь был источник могучей энергии, на этом острове, известном своими непроходимыми джунглями, наверное, самыми дикими на планете... сумасшедшая «смесь» из восьми сотен языков и восьми сотен маленьких королевств, восьми сотен разных культур... место, которое мы называем Новой Гвинеей. До него доносился разговор Пи-Джея и Леви: они вспоминали свою переписку, которая то обрывалась, то снова возобновлялась... Леви говорил, что он всегда верил, что история Тимми Валентайна была олицетворением коллективного бессознательного, неким предупреждением человечеству в темные времена истории. На этот раз телеграмма от Леви ждала их в отеле в Джакарте, что лишний раз убедило Пи-Джея, что он на верном пути.

Не важно, насколько правдивы были их безумные теории. Значение имело лишь то, что его собственная теория достигла своего апогея. Я — тот, у кого целых две тысячи лет по-настоящему не было родной земли, в которой я мог бы заснуть вечным сном, — теперь я, кажется, смогу проснуться после тысячелетних кошмаров и обнаружить, что я... дома, подумал Тимми.

— Мне придется оставить вас, — прервал его размышления Леви. — Я провожу вас до гор Пегунунган-Маоки и там вас покину. Завтра мы едем в Джаяпуру за продуктами.

Всю эту ночь в жалкой лачуге, которая служила баром для местных жителей — нескольких индонезийцев и меланезийцев, занимавшихся заготовкой кокосов, и эксцентричного немца в пробковом шлеме, торчащего здесь со времен захвата острова голландцами, — Тимми только и делал, что рассказывал истории.

Память о прошлом вернулась.

Память: 1445

Под полной луной, в другом дворике, Раду-вампир нашел Раду-Красавчика при смерти: его привязали к фиговому дереву и вонзили ему в зад копье. Его хрупкое бледное тело было так сильно стянуто веревками, что в тех местах, где веревки врезались в тело, образовались кровавые раны. Над ранами кружились мухи. Но он был еще жив, копье вонзили со знанием дела, так, чтобы оно не разорвало жизненно важные органы и не задело сердце; он мог умирать так несколько дней.

Раду-вампир снова выбрался из темницы по просьбе Дракулы. Вновь обернулся черным котом, невидимым под покровом густой листвы. Его снова влекла к себе музыка песни: даже умирая, Раду пел песни своей потерянной родины. Ночь выдалась жаркая и ветреная, самый воздух на вкус был как кровь.

Одинокий охранник, оставленный присматривать за казненным, спал, прислонившись к фиговому дереву. Кот подошел ближе. Булыжники, которыми был вымощен этот двор, были грубыми, поломанными, не чета прекрасной мозаике дворика, примыкавшего к пиршественному залу. Тут и там сквозь прорехи между камнями пробивалась трава. Как и раньше, до его слуха доносился шум моря — шипящий аккомпанемент стенаний ребенка. Слушать эту песню было больно, но еще больнее было знать, насколько бессмысленными были страдания того, кто исполнял эту песню.

Взгляд Раду упал на кота.

— Я вижу тебя, — сказал он, — я знаю, кто ты на самом деле.

Теперь вампир знал, что мальчик его не боится. Люди видели в нем воплощение своих страхов, того, чего они больше всего боялись, а этот мальчик — он ничего не боялся. А раз он ничего не боится, думал вампир, он видит меня таким, какой я на самом деле.

— И кто же я? — спросил он.

— Ты — это я сам, — сказал мальчик. — Ты — мое отражение. Ты — тайная, темная часть меня; ты тот, кем я хочу стать... больше всего на свете.

Боль была невыносимой, Раду закричал — едва слышно, потому что копье, пронзившее его внутренности, лишило его практически всех сил, — а потом, кажется, начал терять сознание.

— Нет! — закричал мальчик-вампир, деливший с Раду его имя. — Ты сам не знаешь, что это такое... быть моим отражением... разделить со мной тьму... если бы ты знал, ты бы этого не хотел. — И он вспомнил Синюю Бороду, который тоже ему говорил, что видит в нем отражение себя (но тогда у него было другое имя. Какое? Ах да... Жанно) и который тоже хотел стать таким же, как он. Неужели я — темное отражение и того, и другого... каждого из людей? — подумал вампир, и ему стало грустно. Неужели когда-то настанет день, когда он с радостью поменяется местами с кем-нибудь из таких вот потерянных душ?

Он долго смотрел на Раду, омытого лунным светом. Бледное лицо ребенка было испещрено пятнами тени листьев фигового дерева. Кровь все еще текла в его венах, сердце все еще билось в его груди. Кровь выливалась наружу, сверкая на древке копья, словно какой-то таинственный темный сок.

— Раду, Раду... для чего ты живешь? И за что умираешь? — спрашивал он и в ярости выл на шумящее море.

Он думал о том, чтобы напасть на Мехмета, когда тот будет спать. Как найти его в этом огромном дворце? Конечно, по запаху...

И он стал ветром. Он бросился вверх, прочь от грубых камней, устилавших дворик. Он обнял умирающего ребенка. Проник всем своим существом в каждую пору на коже мальчика, вошел в его ноздри, смешавшись с дыханием умирающего. Туда... дальше, где он ощутил аромат тела маленького князя... мускусный запах человеческого тела, смешанный с ароматом роз... туда, в глубины плоти... руки, узкая грудь, глаза, уставившиеся в пустоту, губы, на которых вампир ощутил соль морского ветра и соленые слезы... он пил его кровь, нежно и бережно... из его ран, язв и ссадин... всем своим существом... он любил этого мальчика, любил до смерти, так, как когда-то западный ветер любил юного Гиласа в древнем мифе, который рассказывала ему мама, баюкая у себя на коленях.

Моя мама, подумал вампир.

Он не вспоминал о своей прежней, смертной жизни вот уже четырнадцать веков.

Ветер сжал тело ребенка, и его сердце остановилось. Жар вампирского голода раскалил его кровь, так что та жаркими струями брызнула из всех отверстий — рта, ноздрей, глазниц и пор, — и ветер-вампир впитал в себя всю эту кровь, он насытился и вновь обрел человеческий облик.