Передел - Спарк Мюриэл - Страница 28

Мариса начала речь:

– Дино женится до конца года, попомните мое слово. Он каждый день ходит на кладбище, а потом ездит на верховые прогулки с Клементиной. Ее родители, разумеется, думают, что он староват. Ну что тут скажешь? – Выдав первую порцию сведений, Мариса повернулась к соседям: сначала к Майклу, а потом ко второму искусствоведу, Джону Фальку. – Что тут скажешь? – повторила она сначала одному, а потом и второму.

Берто все еще волновался за Мэгги и обратился к плану действий, который он придумал специально на случай, когда необходимо разрядить атмосферу. План состоял том, чтобы вставлять в реплики слова, вызывавшие у слушателей своего рода гипнотическое спокойствие. Берто умудрялся делать это, не меняя темы разговора.

– В молодости, – начал он, – я нежно любил одну испанку, вдову человека гораздо старше ее. Он погиб на войне. Хотя я и влюбился по уши, но не женился, понимая, что ей нужен человек постарше, а я, разумеется, был еще молод.

– Дино катается верхом с Клементиной каждый день, – повторила Мариса, – сразу после кладбища.

– На кладбищах всегда так тихо и прохладно, – сказал Берто. – По-моему, это очень романтично. Однажды я навестил наших немецких тетушек, тех, что похоронены в Ватикане, и вдруг услышал трели соловья… Казалось, прямо над деревьями открылись врата рая. Тогда я бы тоже согласился кататься верхом в компании прекрасной женщины и целоваться.

Так он и продолжал, нагромождая одного романтичного соловья на другого, оплетая их густой сетью из тиши, нежности, прохлады и поцелуев. По отдельности все было слащавой бессмыслицей, но в таком избыточном сочетании неизбежно обволакивало сознание мыслями о лучших временах и лучшей жизни. Мэгги уже не сжимала кулаки и поводила плечами, как испуганная кошка на руках у хозяина.

Опасность того, что она снова начнет бросаться страшными обвинениями, миновала. Будь Мэгги кошкой, то принялась бы мурлыкать против всякого желания и вопреки голосу разума. И даже если бы за столом сидел психоаналитик, то, заслушавшись волшебных речей Берто, он позабыл бы о еде. Мэри покосилась на Майкла, который единственный предавался размышлениям неизвестно о чем, посмотрела на Берто и снова задумалась о том, как хорошо тот выглядит, несмотря на возраст. Прежде она не замечала, как маркиз красив и какие у него восхитительные, внимательные глаза.

– Перед Баден-Баденом они решили обзавестись новым бассейном в саду, – продолжала Мариса. – И представляете что откопали в котловане? Мраморную голову первого века! Теперь Дино хочет устроить раскопки, чтобы найти всю статую.

– Belle Arti им не позволит, – вмешалась кузина Виола. – Статую национализируют, потом кто-нибудь ее украдет и сплавит за границу.

– Им нужно было уехать в Баден. Срочно, – сказала Мариса. – Но я уверена, совершенно уверена, уж от них-то в Belle Arti ни о чем не узнают. Belle Arti – это наше министерство изобразительных искусств, – объяснила она Майклу и Джону Фальку. – Когда им сообщаешь о любой находке, они сразу все бросают и кидаются объявлять ее национальным достоянием. А в Италии, чтобы совершить археологическое открытие, достаточно выкопать яму поглубже. Если им обо всем сообщать, то ни дома не построишь, ни бассейна не выкопаешь.

– У них надежные слуги? – поинтересовалась кузина Виола.

– Однажды и со мной такое было, – мечтательно произнес Берто. – Я помогал Гильоме строить загон для кроликов. Старик всегда считал, что хорошего кролика купить невозможно, и решил разводить собственных. Мы копали канаву рядом с розарием, и моя лопата наткнулась на что-то твердое. Но не на камень. Тогда я бросил лопату и опустился на колени. Гильоме пришел в ужас: «Что вы делаете, маркиз?!» А я принялся рыть руками. Как сейчас помню, сначала мелькнуло что-то голубое, потом красное. Наверное, я этого никогда не забуду. Настоящее волшебство! Виола, помнишь византийскую вазу? Она, конечно, была разбитая.

– Сейчас ваза в музее, в Вероне, – отозвалась Виола, сосредоточившаяся на еде.

– Да, ее пришлось отдать в музей.

– А надо было сохранить, – назидательно сказала Мариса.

– Разве у меня была такая возможность? Но воспоминание о том, как я ее впервые увидел, никакие коммунисты не отнимут. Потом, ночью я вернулся, чтобы посмотреть на осколки в лунном свете. Мы побоялись разбить их и оставили там, где нашли. Гильоме соорудил вокруг находки маленькую проволочную ограду. Я стоял у нее, мимо луны проносились прозрачные облака… Это было… Una cosa molto bella, molto bella[17]…

– В вашем доме много произведений искусства, – произнес молодой гость.

– Да, причем великолепных, – согласился второй, Стивесент, которого Интерпол разыскивал под другим именем. – Наверное, вы очень счастливы, что выросли рядом с ними?

– Нет, в детстве я здесь бывал мало, – ответил Берто. – Сначала много времени провел в Швейцарии, а потом сразу отправился в школу. Однажды, когда я был еще молод, незадолго до завершения войны, здесь устроили бал-маскарад. Для маскарада эта вилла, конечно, маловата, но можете представить, как его предвкушала вся молодежь. Тогда выдалась прекрасная летняя ночь…

Вдохновленный хозяин повернулся к Лауро, который тихо стоял у его кресла и ждал окончания речи. Лауро появился неожиданно, на вилле Берто он не прислуживал за столом, потому что слишком часто скандалил с Гильоме и поваром. Когда Берто замолчал, слуга радостно протараторил что-то итальянской скороговоркой и ушел. Берто посмотрел на Мэгги.

– Как раз на маскараде, – сообщила Мариса кузине через стол, – Мими де Бурбон познакомилась с нашей тетушкой Клотильдой. Как раз тогда она откололась от…

– Мэгги! – перебил Берто. – Знаешь, что Лауро мне сказал? Твой Гоген в Неми, его никто не трогал.

– Неужели! – воскликнула Мэгги, давно смягчившаяся стараниями Берто.

Кузина Виола, куда более заинтригованная повествованием Марисы, чем новостью Берто, благочестиво склонила голову и произнесла:

– Тетя Клотильда все еще президент сиротского приюта Святого Иоахима. И до сих пор великолепно справляется. Она ничуть не изменилась.

– А стоило бы, – заявила Мариса, – но это совсем другая тема. Помнится, как-то раз…

Тем временем Берто рассказал, как Лауро позвонил в Неми своей девушке, как она под благовидным предлогом зашла к Хьюберту и как Гоген оказался на том же месте, что и обычно.

– Откуда она знала, где искать? – полюбопытствовала Мэри.

– Судя по всему, невеста Лауро регулярно ошивается на жутких сборищах Хьюберта. Можете себе представить? Лунопоклонники!

– Значит, ваш Гоген поддельный, – торжествующе повернулась Мэгги к Стивесенту.

– Это не мой Гоген, – возразил искусствовед. – Он принадлежал кому-то из клиентов «Нейлес-Пфортцхейме-ра» и был продан как подлинник. Их стоило бы известить об этом.

– А может, – предложил Джордж Фальк, – ваш Гоген в Неми поддельный?

– Он подлинный! – отрезала Мэгги и встала, чтобы проводить собравшихся в зимний сад пить кофе.

Майкл очнулся от спячки и сказал:

– Мэлиндейн мог сделать копию и продать оригинал.

– Ну хватит об этом, – решительно произнес Берто и отошел в сторону, чтобы пропустить гостей вперед.

– Надо обратиться к экспертам, – предложил Майкл, – и в любом случае забрать картину у Хьюберта.

– Согласна, – кивнула Мэгги.

Берто стоял у выхода, собираясь отвести Мэгги в сторону и шепнуть, что сейчас, когда выяснилось, что картина на месте, самое время извиниться перед Стивесентом и Фальком. Пока он готовился, его самого отвел в сторону Гильоме, а Мэгги беспрепятственно прошествовала вперед. Оставшись наедине с Берто, Гильоме поведал о резком ухудшении своего мнения о гостях, которых он сам пропустил.

– Они себе на уме, – заявил он.

– Но почему? Что навело вас на эти мысли?

Гильоме засомневался, как ответить.

– Старший из них заляпал брюки рагу, – наконец решился он. – И это его очень смущает – большое красное пятно прямо спереди, он пытается его прикрыть.

17

Это была прекрасная, прекрасная вещь (ит.).