Дар дождя - Энг Тан Тван - Страница 35

В гостях у деда я понял, как сильно мне не хватало учителя. Эндо-сан стал главным ориентиром в моей жизни. Мне не хватало наших утренних встреч, хотелось смотреть на него, слушать, угадывать настроение и прихоти. Я тосковал по тому, как солнце вспыхивало в его седых волосах, по тому, как блестели его обнажавшиеся в улыбке зубы, по его мрачному юмору и его скрытой грусти. Но я так многого о нем не знал. И решил, когда он вернется, побольше расспросить о его жизни.

Начался учебный год, и я даже радовался, что Эндо-сан в отъезде, потому что, помимо нагрузки в школе, я должен был посещать светские мероприятия. Обычно этим занимался отец. Несмотря на то что моей семьи не было на острове, приглашения приходили почти ежедневно. Отец рассчитывал, что я буду замещать его во время отсутствия в качестве единственного представителя семейства Хаттон на Пенанге.

Однажды, покончив с домашним заданием, я пошел в отцовский кабинет, чтобы просмотреть корреспонденцию, которая разрасталась на тяжелом дубовом письменном столе, словно грибница. Распечатал два письма от Изабель: она сообщала, как отлично они проводят время в Лондоне. Эти письма я прочел в первую очередь, предвкушая запечатленные в них восторг и радостное волнение. Сестра писала, что они скучают по мне и скоро вернутся. Остальная почта была приглашениями на светские рауты, и я незамедлительно отправил ее в корзину для бумаг, предварительно написав ответы, в которых с сожалением отклонял приглашения. У меня имелась определенная свобода действий, но когда приглашали Кроссы, присутствие не обсуждалось. В моей памяти всплыли обрывки дедушкиной истории, и мне подумалось, что это было практически то же самое, что получить приглашение от вдовствующей императрицы Китая.

Семья Кроссов во многом походила на нашу. Они тоже приехали на Пенанг в самом начале, и их компания «Эмпайр-трейдинг» славилась по всей Азии, вызывая такие же восхищение и зависть, как гонконгская «Джардин-Матесон». Патриархом семейства был Генри Кросс, ровесник отца. Они были добрыми друзьями, настолько близкими, насколько это было возможно при нашей островной конкуренции. Прежде чем вернуться домой и принять бразды правления семейными предприятиями, оба главы компаний учились в Оксфорде.

Я прочитал открытку от Генри Кросса, приглашавшую нас на пятнадцатилетие его сына Джорджа. При мысли о том, какой ужасный мне предстоит вечер, я застонал. Но отклонить приглашение было бы непростительным оскорблением для лица Кросса.

После нескольких поколений, выросших на Востоке, многим англичанам стала понятна идея «лица», которая в упрощенном варианте означала всего лишь взаимное уважение. Однако для китайцев она имела более глубокое значение: если Генри Кросс приходил на отцовские приемы (он не пропускал ни одного), то отец сохранял лицо. Если отец помогал слуге деньгами, не обнаруживая этого, то сохранял лицо слуге, и, как ни странно, сам не терял лица перед остальной прислугой. Это был замысловатый процесс компромиссов и взаимодействий. Его нужно было впитать с молоком матери, иначе он мог только сбить с толку. Посетив деда, я проявил уважение, чем сохранил ему лицо. И он вернул мне долг, приняв меня, рассказав о своем прошлом и показав пещеру в горах.

С Джорджем Кроссом я был знаком только мельком. Он был на год меня младше, хотя его брат Рональд приходился мне ровесником. Мы ходили в разные школы, а между Сент-Ксавье и Пенангской государственной школой всегда было негласное соревнование.

Вечером в день приема я со вздохом переоделся в нечто более презентабельное, вышел на крыльцо и стал ждать, пока дядюшка Лим подгонит «Даймлер». Было влажно, стрекотали цикады, в окна дул теплый ветерок. Этот пятничный вечер был слишком хорош для того, чтобы потратить его на прием.

Особняк Кроссов находился на Нортэм-роуд, больше известной как «Улица миллионеров». Местные называли ее «Анг-мо лор» – улица рыжеволосых. На его фоне соседнее консульство Таиланда – который, несмотря на то что страна официально изменила свое название еще в мае, большинство жителей Пенанга продолжали называть Сиамом, – казалось крошечным, почти как гараж. Мы въехали в черные с золотом кованые ворота, висевшие на мраморных столбах, величественных, словно памятники любимым народным героям, за которыми шла извилистая подъездная аллея, посыпанная гравием. Дом с выбеленными стенами, утопавший в огнях, был построен в итальянском стиле, с внушительными колоннам по обе стороны фасада. До меня донеслось джазовое попурри оркестра Джерри Максвелла, витавший в воздухе смех, звон бокалов. Сразу за домом море отделяло наш остров от материковой Малайи, и на языке засолонел вкус прилива.

Когда я вошел, на меня обратились привычные докучливые взгляды: «А вот и полукровка пожаловал», – усмехнулся я про себя. Меня встретил сам Генри Кросс, очень крепкий и высокий, с сединой на висках и почти лысой макушкой. Он тепло пожал мне руку; я всегда находил с ним общий язык.

– Когда возвращается отец? Или ему слишком хорошо в Лондоне?

– Они скоро будут дома.

– Они тебя не узнают. Ты так вырос. Чем собираешься заняться после школы? Тебе ведь уже недолго осталось?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Там будет видно.

Джордж пожал мне руку, и я поздравил его с днем рожденья и вручил подарок. Потом я спросил, где найти Рональда.

– Он показывает друзьям парк, – ответил Джордж.

Я повернулся и посмотрел на гостей. Как обычно, все важные люди были в сборе: резидент-консул с женой, представители банков и консульств: немецкого, сиамского, датского, американского и русского. Попадались среди приглашенных местные китайские и малайские магнаты, а также редкие малайские князья в одежде желто-золотого царского цвета, который позволялось носить только им. Был даже один известный английский писатель, чьи книги мне очень нравились. Я двинулся было к нему, но меня перехватил Рональд. Вместе с ним был его друг, Ийп Чжикон, сын президента китайской торговой палаты, к которому все обращались «Таукей Ийп»[56].

– Ничего себе. Ты действительно изменился, – заметил Рональд.

– Так бывает, если начинаешь есть собственную стряпню, – с улыбкой ответил я.

Рональд представил меня другу. Пенанг – маленький остров; я знал, что все обращались к нему «Кон», и последовал их примеру. Он посмотрел на меня с любопытством, от которого мне стало неловко. Для такого молодого парня Кон был слишком самоуверен. Он был на голову ниже меня, хотя выглядел мускулистее, что усиливало производимое им грубоватое впечатление. Глаза, узкие и темные, излучали пытливый ум, и у меня возникло чувство, что он привык доказывать собственную правоту. Он был одет в белое; потом я выяснил, что он почти никогда не носил одежду других цветов. Рукопожатие оказалось крепким, но изучающий взгляд пробудил во мне неприязнь. Я бесстрашно посмотрел ему в глаза.

Рональд увидел кого-то, с кем хотел поговорить. Последовав за ним, Кон обернулся через плечо. Я услышал, как меня зовут, и, повернувшись, увидел Альфреда Скотта. Господин Скотт был управляющим, которого отец назначил вести дела «Хаттона и сыновей» на время своего пребывания в Лондоне. Скотт работал у нас с тех пор, как я себя помнил, и был единственным, кому отец соглашался доверить фирму, когда бывал в отъезде. Но он все равно требовал ежедневных отчетов по телеграфу, невзирая на их стоимость.

– Сегодня я получил сообщение от твоего отца. Они отплывают завтра. Тебе поручено встретить их в порту. Дату прибытия парохода сообщу позже. Выскочила из памяти.

– Стареете, господин Скотт?

Его все так называли, даже отец. Скотту было за пятьдесят, и он никогда не был женат. Несмотря на попытки отца ввести его в нашу семью, управляющий всегда держался особняком, предпочитая проводить свободное время на каучуковых плантациях.

– Еще мне звонил некий господин Саотомэ. Сказал, что тебя знает. Похоже, ты произвел на него впечатление. – Он строго на меня посмотрел. – Интересовался, согласились ли бы мы принять в долю японских партнеров или вести с ними дела. – Господин Скотт недоуменно покачал головой.

56

Towkay – «господин», форма обращения (китайск.).