Дар дождя - Энг Тан Тван - Страница 63

Мин переоделась в ярко-красное ципао и вместе с мужем ходила от одного стола к другому, благодаря гостей за то, что те почтили их своим присутствием. У каждого стола мужу приходилось поднимать тост, и, когда они добрались до нас, он был уже довольно пьян.

– Это Ахок, – сказала Мин, потянув его за плечо и широко улыбнувшись Изабель. Его имя означало «счастливый», и в тот день, когда он стоял рядом с Мин, я думал, что ему действительно повезло. Он был коренастым, с короткими непокорными волосами, торчавшими в разные стороны, и с кожей, потемневшей от ежедневной работы на рыболовном траулере. Длинные руки бугрились мускулами, и я сразу представил, как он стоит в лодке, упершись ногами в палубу, и вытягивает улов. Он был совсем не похож на своего отца.

– Поздравляю, – сказал отец, пожимая ему руку.

– Спасибо вам за добрые пожелания, – сказала Мин и улыбнулась мне: – Все хотят с вами познакомиться. Спрашивают: «Кто этот необычный юноша?»

– Можешь им рассказать про меня. Но только хорошее, учти.

– Уже рассказала.

– Что ж, уже поздно, и нам пора ехать. Пусть у вас будет много детей и счастья.

Она снова улыбнулась и перешла к другому столу. Я подумал, что мы вряд ли еще увидимся. Теперь у Мин была своя жизнь в удочерившей ее деревне.

Уже сидя в машине, когда мы выезжали из деревни, я снова пожелал им всем счастья, прочитал про себя молитву, в которой упомянул всех, кого знал, даже Эндо-сана. Я молился так истово, так ревностно, что, открыв глаза, почти ожидал увидеть, как мои мольбы обрели осязаемую форму и стоят, охраняя нас, как гигантское святилище, вздымавшееся над морем где-то у берегов Японии. Я молил богов, покровительствовавших Пенангу и его жителям, никогда не терять своей неослабной бдительности.

Книга вторая

Глава 1

Отец придерживался старой традиции Хаттонов начинать каждый понедельник с семейного завтрака: мы должны были собраться вместе на первую трапезу новой недели.

Спустившись в столовую восьмого декабря сорок первого года, мы даже не подозревали о том, что произошло, пока мы спали. Онемев от ужаса, мы сидели за столом, а отец под шуршание газеты в дрожащих руках читал нам новости. В четверть первого ночи японские войска восемнадцатой дивизии высадились в Кота-Бару, на северо-восточном побережье Малайского полуострова со стороны Сиамского залива. Часом позже был атакован Перл-Харбор. До того утра я никогда не слышал о месте под подобным названием.

Ожидаемое полномасштабное нападение на Сингапур не состоялось. Вместо этого японцы предпочли продираться через сотни миль густых непроходимых джунглей и карабкаться по отрогам гор, испещрявших сердцевину полуострова. Я знал, кто посоветовал им эту тактику. Это был классический прием айки-дзюцу: не искать прямого столкновения с силами противника в Сингапуре, а тайно высадиться на восточном побережье, куда Эндо-сан ездил, когда я вернулся из Ипоха после поездки к деду.

Все утро слуги двигались по дому молча, без обычных тихих разговоров, которыми они сопровождали выполнение своих обязанностей. Я спрашивал себя, знал ли об этом Эндо-сан и как бы он отреагировал на эту новость. По лицу Изабель я понял, что она задавала себе тот же вопрос, и отвернулся.

В конторе я открыл окно и посмотрел вниз на улицу. Он связал меня с войной, с амбициями Японии, и осознание этого давило на меня, словно Эндо-сан надел на меня другую личину, тянувшую меня ко дну океана. Я старался дышать по правилам дзадзэн, но это не помогало.

Адмирал Том Филлипс, главнокомандующий британским Восточным флотом в Сингапуре, направил навстречу японскому флоту два корабля. Линейный крейсер «Рипалс» и линкор «Принц Уэльский» были лучшими в составе британской эскадры. На втором из этих кораблей находился Уильям; мы не отходили от радиоприемника, ловя скупые сводки о сражении, пробивавшиеся сквозь треск помех, делавший их практически нечленораздельными. Оба корабля потопили японские бомбардировщики, о чем нам сообщили на следующий день. Было потеряно больше шестисот жизней, и у нас не имелось возможности узнать, спасся ли Уильям.

Отец положил телефонную трубку. Я вошел в кабинет. Хватило одного взгляда на его перекошенное горем лицо, чтобы все понять.

Он наконец заметил, что я стою на пороге.

– Звонили из военно-морского штаба в Сингапуре.

– Уильям?

– Его корабль уничтожен японской авиацией.

Отец опустил лицо в ладони. Я колебался, не знал, что делать. Потом подошел к нему сзади и положил руки ему на плечи. Сквозь открытые окна слышался шум проезжавших по улице автомобилей. С Вельд Ки доносилась сирена отплывавшего парохода – обычные звуки, наполнявшие нашу жизнь уже много лет.

Без долгих раздумий я взял все в свои руки. Не отвечая на сочувственные вопросы служащих, сообщил им, что контора закрывается до прояснения ситуации. Подтвердил, что они будут по-прежнему получать жалованье. Позвонил Эдварду в Куала-Лумпур, попросил его вернуться на Пенанг и отвез отца домой. Поймав в зеркале заднего вида взгляд дядюшки Лима, сидевшего за рулем, я вспомнил предупреждение его дочери, что японцы придут и заставят нас страдать. Я отвел глаза и стал смотреть в окно.

– Что случилось? – спросила Изабель, вставая с ротангового кресла на веранде.

Сидевший рядом с ней Питер Макаллистер, увидев нас, тоже поднялся.

– Уильям погиб, – ответил я.

Изабель выслушала то, что мы смогли рассказать. Она молчала, но Макаллистер почувствовал ее боль и потянулся к ней, чтобы обнять.

Я вошел в дом и налил отцу щедрую порцию виски. Он взял ее, выпил и осторожно поставил стакан на стол.

– Твоего брата больше нет. Нет! Его корабль затонул в море.

Я подумал о его мечте превратиться в дельфина и плавать в глубинах, отныне – в поисках погибшего сына.

Изабель прислонилась к Макаллистеру и тихо заплакала. Мы стояли, а вокруг продолжался день: по небу плыли равнодушные облака, цветы мудро кланялись на ветру, деревья шуршали кронами, на глаза отцу падала упрямая прядь. Моя рука потянулась и осторожно отвела ее в сторону.

Как устроить похороны без тела? Можно было только провести поминальную службу и сказать пустые слова, чтобы печально вспомнить о жизни, когда-то полной до краев. Ничего другого нам не оставалось. Отец попросил меня организовать ее.

– Я просто не могу этого делать. Прости, что перекладываю все на тебя.

– Знаю, отец. Я справлюсь.

– Я не хочу совместную службу с другими семьями, – сказал он.

Мы были не единственными в своем горе, потому что вместе с Уильямом служило много других сыновей Пенанга. Над всем островом и улицами Джорджтауна повисла тяжелая пелена отчаяния.

Торговцы, у которых я покупал необходимое для службы, выражали мне соболезнования. «Пожалуйста, передайте отцу, что мы сочувствуем его горю», – говорили многие, и я благодарил за проявленную доброту.

Министерство прислало личные вещи Уильяма. Мы открыли помятую жестяную коробку и обнаружили конверт с фотографиями, которые я ему выслал. Отец перебрал их, взял одну и показал нам. Это был снимок, сделанный в тот день, когда он уехал из Истаны в Сингапур. Тогда мы еще улыбались, позируя дядюшке Лиму.

Изабель проплакала всю службу в церкви Святого Георгия, и я смотрел, как Макаллистер ее успокаивал. Мы с Эдвардом стояли по обе стороны от отца, лицо которого не выражало никаких чувств. Несмотря на принятое решение больше не видеться с Эндо-саном, глубоко в душе я надеялся на его присутствие. «Но вы же стали моим врагом, – мысленно сказал я ему. – Как же вы были правы. Мы вошли в круг боли и горя».

Служба была короткой, как мы и просили. Сквозь сидевшую на скамьях толпу я разглядел Эндо-сана. Наши взгляды встретились. Я покачал головой и закрыл глаза. Они так устали. Так устали. С того дня, когда нам сообщили печальную новость, я практически не спал. Я думал о последних словах Уильяма, обращенных ко мне в тот день, когда он уехал из дома, и о наших несбывшихся планах. Боль потери измотала меня так, что я едва стоял на ногах. Я отправлял свой разум в далекую точку, указанную мне Эндо-саном, но для этого требовалось постоянное усилие, сводившее все на нет и изматывавшее меня еще больше. Мне удалось сдержаться и развернуть вспять нахлынувшую волну горя. Схватившись за спинку передней скамьи, я заставил себя проявить самообладание, достойное твердости отца и оставшегося брата. Я не мог стать тем, кто подвел бы их, тем, кто потерял бы лицо семьи, уронив ее честь, поколениями остававшуюся незапятнанной. Груз нельзя было облегчить, ношу нельзя было разделить.