Урок - Богат Евгений Михайлович - Страница 82

82

…Мы вернулись в комнату, где на диване лежала Лида. Вторая комната — я успел заметить — почти не обставлена. Только полки с книгами.

Меня познакомили с письмами, полученными из Днепропетровска, — их переслала в Москву бабушка Лиды. И узнала из писем Елены Александровны Ильченко (она, как я упомянул уже выше, тоже откликнулась на «Исповедь одинокого человека»), что студенты первого курса (поток 1-Б) с большим сопереживанием отозвались на Лидину беду.

«Мы хотим организовать консультацию и даже госпитализацию Лиды в нашу больницу имени Мечникова, в нейрохирургию. Мы решили выбрать комиссию по оказанию помощи Лиде из пяти человек, но желающих оказалось так много, что увеличили комиссию до тринадцати. Решили мы и заработать деньги, чтобы помочь и в этом отношении Лиде…»

В последнем письме, уже в Москву, Е. А. Ильченко писала, что им известно из ответа восьмидесятилетней бабушки Лиды об операции в Москве, и если нужна будет еще одна, то Днепропетровский мединститут постарается помочь чем только можно.

Со мной хотели — о чем и говорила мне Ирина Теленкова накануне по телефону — посоветоваться, как лучше сейчас в интересах Лиды поступить — искать в Москве нейрохирурга, который решится на очередную операцию, или везти Лиду в Днепропетровск.

Нина Яновна Тростникова, мать Лены, рассказала, что Ирина Теленкова с ее «сибирской настойчивостью» уже возила Лиду в Институт имени Бурденко, ее там консультировали и ничего пока не решили.

И мы тоже ничего пока не решили…

Сама Лида верит, что если бы нашелся нейрохирург с сердцем Елены Тростниковой или Ирины Теленковой, то он не пожалел бы усилий, и пошел бы на риск, и избавил ее от страданий. Несмотря на всю наивность ее веры (ибо решает тут не одно сердце), я почувствовал, что эта вера у Лиды не только высока, но и разумна, потому что она вышла наконец из одиночества и в том новом мире человеческого тепла и участия, в котором она оказалась, не может не быть места хирургу-исцелителю, без него этот мир был бы неполон. Несмотря на всю наивность, это осмысленная, умная вера: вера в жизнь, которая начала открывать ей лучшие стороны.

Мы ничего не решили.

И мы условились, что будем думать и решать…

А когда устали от медицинских тем — Лида, видимо, устала больше всех, — Нина Яновна Тростникова, любящая без памяти стихи, заговорила о любимых поэтах.

— Из современных — рассказывала она Лиде и нам, — я особенно люблю Николая Заболоцкого, но я перечитываю не его «Некрасивую девочку», как-то она от меня дальше, я перечитываю его раннее — «Столбцы». Вот это:

«Ночь глубока. На темный небосклон Восходят звезд соединения. И конь стоит, как рыцарь на часах… <…> И если б человек увидел Лицо волшебного коня, Он вырвал бы язык бессильный свой И отдал бы коню… <…> Мы услыхали бы слова. Слова большие, словно яблоки…»

Потом Нина Яновна рассказывала о Диккенсе, о том, что всю жизнь думала: вот выйду на пенсию и буду читать Диккенса, ведь его можно читать — эти большие, большие романы! — или в детстве, или на пенсии. Может быть, поэтому кажется иногда, что жизнь начинается с самого начала…

— Меня особенно трогает в Диккенсе, что некоторые его романы он замышлял с печальным концом, но когда дописывал их, все разрешал благополучно и счастливо. Благополучно и счастливо…

Потом она опять читала Заболоцкого.

И, может быть, поэтому, когда я вышел поздно вечером в морозный, декабрьский, клубящийся туман на набережную с почти неразличимыми очертаниями домов, мне показалось, что в тумане замедленно и торжественно летят кони. И мы вот-вот услышим:

«Слова большие, словно яблоки. Густые, Как мед или крутое молоко. Слова, которые вонзаются, как пламя, И, в душу залетев, как в хижину огонь, Убогое убранство освещают. Слова, которые не умирают И о которых песни мы поем».

Мастер Праздника

В том разнообразии конфликтных ситуаций, с которыми жизнь почти ежедневно сталкивает меня по роду работы писателя-публициста, я давно уже вычленил одну, достаточно существенную в системе «личность — общество» и поэтому достойную исследования.

Суть интересующей меня ситуации в том, что нравственно содержательная или — выражусь скромнее — нравственно нормальная личность попадает в нравственно ненормальный микроклимат. Тут, за исключением печального варианта, когда она адаптируется и сама в течение месяцев или лет становится нравственно ненормальной, существуют, видимо, три модели поведения.

Первая модель хорошо нам известна, потому что ярко отражена в литературе и не менее ярко воссоздана на подмостках театров. Личность дает бой! Она ведет его с переменным успехом, но в финале побеждает. Она ведет бой за торжество моральных норм жизни безбоязненно и бескомпромиссно, с большим социальным темпераментом и верой в победу, она в этом бою не жалеет ни себя — в смысле архищедрой траты душевных сил, — ни тех, кто уродует нашу жизнь.

Эта первая модель поведения существует, разумеется, не только в литературе и в театре, но и — весьма широко — в самой действительности, и если я писал выше о ее отображениях, то лишь затем, чтобы отметить: она исследована достаточно хорошо.

Вторая модель поведения отображена и исследована менее хорошо, хотя тоже существует в реальной действительности. Нравственно нормальная личность, очутившись в нравственно ненормальной обстановке (чаще всего, по моим наблюдениям, это небольшой коллектив), уходит оттуда, даже бежит, подобно человеку, оказавшемуся вдруг в нездоровой местности, в том микроклимате, который мучительно воздействует на его сердечно-сосудистую систему. Зло торжествует в локальных масштабах, но личность не терпит при этом существенных потерь, хотя, конечно, морально уязвлена. Естественно, что этот социально пассивный вариант нам мало импонирует. Потому мы и пишем о нем редко.

Но есть и третья модель поведения, наименее изученная и отображенная в литературе: личность и не дает боя, и не бежит. По моим частным наблюдениям, в данном варианте обычно действуют (и при этом страдают) люди, одержимые любимым делом настолько, что одержимость эта и сил для борьбы не оставляет, и уйти, убежать не дает.

Уточню, чтобы быть верно понятым: в первом варианте — безбоязненного боя — человек тоже может быть не менее страстно одержим любимой работой, но одержимость в нем сочетается с качествами борца; к сожалению, данное сочетание — удел далеко не многих.

Третья модель особенно интересна и поучительна, потому что имеет самое непосредственное отношение к важной теме: ответственности большого мира, окружающего тот или иной нравственно нездоровый микроклимат. Если говорить более казенно, ответственности тех должностных лиц, которые, находясь над «микроклиматом», не могут не видеть тяжелого положения нормальной личности в ненормальной обстановке. Бесстрастное, равнодушное отношение или пассивное сочувствие тут опасны, иногда даже опасны катастрофически.

Вот вам история…

Информация номер один (источник: письма студентов и руководителя кафедры Института культуры в судебные инстанции). Залецило Вячеслав Станиславович — один из лучших студентов и гордость института; он поступил в него относительно поздно, успев окончить не только музыкальную школу, но и культпросветучилище и отслужить в армии; он хорошо играет на аккордеоне, гитаре, балалайке, домбре, валторне; он показал себя творчески мыслящим, аккуратным, дисциплинированным студентом, чутким, доброжелательным, отзывчивым человеком; в общении с товарищами и педагогами его отличали чувство такта, большая скромность и человечность; он был полон щедрых идей и щедро делился ими; это помогло ему заслужить уважение коллектива; он окончил с высокими оценками новое отделение: массовых представлений и театрализованных празднеств. Он мечтал о том, что его работа будет делать праздничной жизнь…