Собрание сочинений в 10 томах. Том 5 - Хаггард Генри Райдер - Страница 128

И отовсюду неслись мольбы и слезы женщин, а толпы мужчин, невзирая на них, шли на смерть.

— Видишь теперь власть любви над людьми? — сказал жрец Реи. — Видишь, что женщина, если только она достаточно хороша, может привести к погибели всех мужчин?!

— Вижу странное зрелище, — отвечал ему Скиталец, — и верю, что много слез и крови на совести у этой богини Хатхор!

— А ты хочешь еще отдать ей и свою!

— Этого я не хочу, но взглянуть на нее, видеть ее лицо я должен, и ты не говори больше об этом!

Разговаривая таким образом, два друга пришли на громадную площадь перед бронзовыми воротами храма, ведущими во двор. Здесь столпилась многотысячная толпа; вскоре к воротам подошел жрец Хатхор и, взглянув сквозь их решетку, провозгласил:

— Желающие войти во двор и видеть святую Хатхор пусть подойдут ближе! Слушайте, Хатхор будет принадлежать тому, кто сумеет добыть ее; если же он не сможет пройти к ней, то падет, будет схоронен под храмом и никогда больше не увидит лица Солнца. С того времени как Хатхор вновь вернулась в Кемет, семьсот три человека отправились добывать ее, и семьсот два трупа лежат теперь под сводами этого храма, так как из числа всех их один только фараон Менепта вернулся живым. Но места много еще для желающих — и потому, кто хочет видеть чудесную Хатхор, пусть войдет.

Тут вопли и мольбы женщин вновь огласили воздух, с плачем повисли они на близких сердцу. После долгих усилий некоторые сумели восторжествовать, но таких счастливиц было немного.

— Нет, ты, конечно, не войдешь во двор, — упрашивал Скитальца Реи, удерживая его за руку. — Образумься, молю тебя, отврати лицо от смерти и вернись к жизни!

— Не трудись удерживать меня, Реи, я решил войти и войду! — отвечал Скиталец.

Тогда жрец Реи посыпал гласу прахом и громко заплакал, потом, накрывшись плащом, побежал, не останавливаясь, ко дворцу царицы Мериамон.

Тем временем жрец у бронзовых ворот храма Хатхор отодвинул засовы, и мужчины, которыми овладело безумие страсти, один за другим стали входить в ворота. Два других жреца стали желающим завязывать глаза, чтобы они не видели красоты Хатхор, а только слышали сладкозвучный, манящий ее голос. Однако двое посетителей не пожелали идти с завязанными глазами; один из них был супруг той женщины, которая упала на дороге, другой же был слепцом от рождения. Хотя последний не мог надеяться увидеть Хатхор, но был охвачен безумием страсти от одного звука ее голоса.

Когда все уже вошли, кроме Скитальца, сквозь толпу прорвался человек, запыленный от дальнего пути, с черной бородой и растрепанными волосами, с горящими от возбуждения черными глазами и орлиным носом, придававшим ему сходство с хищной птицей.

— Стойте! Стойте! Не запирайте ворот! — кричал он. — День и ночь я спешил сюда, оставив жену, детей и стада, забыв про обетованную землю, бежал сюда от апура, ушедших в пустыню, бежал для того только, чтобы еще раз взглянуть на красоту Хатхор!

— Ну, проходи, проходи! — проговорил насмешливо жрец. — Таким путем мы избавимся хоть от одного из тех, которых Кемет вскормил и вспоил для того, чтобы они ограбили его.

В тот момент, когда жрец уже запирал за запоздавшим безумцем ворота, в них вошел Скиталец, и ему также предложили надеть повязку на глаза, но он отказался, заявив, что пришел сюда, чтобы видеть все, что можно видеть. Ворота захлопнулись.

— Иди же, безумец, иди и умри, подобно другим! — проговорил жрец, и его и всех остальных отвели на середину двора, откуда можно было видеть верх портика. Затем жрецы и себе завязали глаза и распростерлись на земле лицом вниз. Все стихло как во дворе, так и за стеной: все ожидали явления Хатхор.

Скиталец обернулся и взглянул сквозь бронзовую решетку ворот на толпу, оставшуюся на площади перед храмом. Там все стояли неподвижно, в каком-то оцепенении, даже женщины перестали плакать. Глаза всех были устремлены вверх, на портик. Наступал полдень, яркий, знойный; красный диск солнца достиг зенита, и его сверкающие, палящие лучи ослепительным снопом падали на край портика.

Вдруг издалека стали доноситься нежные звуки сладкого, чарующего голоса, звуки все росли и приближались, становясь все нежней. При первых нотах из груди каждого вырывался невольный вздох, от которого и Скиталец тоже не мог удержаться.

Наконец находившиеся вне двора, на площади, издали увидели Хатхор — и глухой не то рев, не то стон пронесся над толпой. Безумие овладело людьми; подобно бурному пенящемуся потоку, с диким бешенством устремилась толпа на бронзовую решетку ворот, на высокую каменную стену ограды. Мужчины бились грудью и головой об эту преграду, теснили, давили друг друга, взбираясь на плечи один другим, грызли решетку зубами, между тем как жены и матери, сестры и невесты этих безумцев старались образумить их, посылая проклятия чародейке, красота которой лишила этих людей рассудка, превращая их в бешеных безумцев, не помнивших себя.

Скиталец также поднял глаза. Перед ним на краю портика вся залитая солнцем, стояла женщина. При ее появлении все смолкло, точно замерло. Она была высока и стройна, в сияющей белой одежде; на груди ее сверкал громадный кроваво-красный рубин в виде звезды; и звезда эта роняла, словно капли крови, красные пятна на ее белую одежду, но пятна эти бесследно исчезали, не нарушая ее девственной белизны. Золотистые кудри чародейки разметались по плечам, ниспадая до земли, руки и плечи были обнажены. Одной рукой она прикрывала лицо, как бы желая отчасти затенить свою ослепительную красоту. Да, это была сама красота!

Те, кто еще не любил, находили в ней свою первую любовь; те же, что уже любили, видели в ней ту первую любовь, которую каждый из них утратил. И все вокруг нее было блеск, свет и красота! Голос ее звучал дивной музыкой, ласкающей слух и томящей душу, в нем звенело что-то сулящее счастье, усладу и негу, что-то манящее душу в неизведанную даль и будившее в каждом мечты и желания.

Сердце Скитальца дрожало в ответ на ее песнь, как дрожат струны арфы под искусной рукой вдохновенного певца. А пела она странную песнь:

Та, к кому страстно манила тебя

Чистой любви мечта.

Та, о ком долго скорбела душа,

Видишь, она твоя!

Забыла обет свой, любя.

Та, что давно для земли умерла,

Воскресла вновь для тебя!

Она смолкла, и стон страстного томления прозвучал над толпой. Скиталец увидел, что стоявшие вокруг него люди срывали свои повязки судорожно дрожащими пальцами, только одни жрецы не шевелились, оставаясь распростертыми на земле, хотя и они тоже стонали, тихо и протяжно. Между тем Хатхор вновь запела, продолжая закрывать свое лицо рукой. Теперь она пела о том, что все, так страстно ищущие ее, толпящиеся у подножия портика, забывают, что она должна погибнуть от меча любви, покорившей ее, от любви, смявшей ее подвенечный наряд и цветы. Она пела еще, что любовь и красота живут только в воображении людей, что красота меркнет от первого прикосновения, что она блекнет в ночные часы, гаснет при свете зари, а с рассветом умирает любовь.

Певица смолкла, кругом царило молчание. Вдруг она подалась вперед на самый край портика, так, что, казалось, должна была упасть, и, протянув вперед руки, как бы желая обнять всех толпившихся внизу, предстала им во всей своей ослепительной красоте, лучезарная и сияющая, торжествующая и манящая.

Скиталец взглянул на нее и тотчас же опустил глаза в землю, как человек, ослепленный ярким лучом полуденного солнца. Ум его помрачился, весь мир перестал существовать для него, в душе был хаос, а в ушах стоял шум безумно кричавшей и волновавшейся толпы.

— Смотрите! Смотрите! — воскликнул один. — Видите вы ее волосы? Они чернее воронова крыла, а глаза ее темны, как ночь!… О несравненная!…

— Глядите! Глядите! — кричал другой. — Небо бледнеет перед бирюзой ее глаз! Какая статуя, какой мрамор сравнится с ней в белизне!

— Да, именно такой была та, которую я много лет тому назад назвал своей женой! — шептал третий. — Да, это она, такой она была, когда я в первый раз откинул ее покрывало!