Невеста с миллионами - Мютцельбург Адольф - Страница 64

Ричард Эверетт умолк. Наступила долгая пауза. Оба друга были потрясены тем, что им пришлось услышать. Потом они разразились самыми резкими словами в адрес Ральфа, которого каждый из них с удовольствием покарал бы собственными руками. Но в конце концов они вернулись к новой опасности, нависшей, кажется, над Ричардом; во всяком случае, у дона Лотарио и у Дантеса были основания для опасений, поскольку и сам Дантес уже стал жертвой нападения. Если Ральф действительно узнал, что Ричард жив и где он скрывается, стоило ли удивляться, что он задумал новое убийство, дабы исправить свою оплошность. Но зачем в таком случае нападать на Дантеса? Может быть, Ральф узнал, что старику известно об этом преступлении?

Ричард сердечно простился с друзьями, после чего все трое разошлись по своим комнатам.

На следующее утро всю колонию облетела весть о том, что от полученной накануне раны старик Дантес скончался. Одновременно дон Лотарио велел распустить слух, якобы старик запретил любые церемонии в его память, а останки, согласно его воле, должны быть без всяких почестей переправлены на гору Желаний и там преданы земле. Между тем последним прибежищем Дантеса считался цинковый гроб, установленный в одной из ниш в скале, на которой возвышалась главная гасиенда.

Несколько дней прошли в безмятежном спокойствии. Правда, трое друзей, не сговариваясь, перестали совершать прогулки верхом в окрестностях колонии, но зато нашли другое развлечение, занимаясь стрельбой, фехтованием и гимнастическими упражнениями. Очень приятное провождение времени предлагала и прекрасно оборудованная купальня, выстроенная на реке, протекающей среди густого леска. Эдмону порой хотелось, чтобы друзья оставили его в покое, развлекаясь на свой лад, потому что Инес стала опять появляться на людях, а Эдмон не знал большего наслаждения, чем сидеть с нею рядом, слушать ее голос и смотреть в ее глаза. Ему казалось, что его беспокойное воинское ремесло осталось где-то в далеком прошлом и он уже никогда больше не будет убежденным солдатом, каким был прежде. Он также говорил себе, что такой человек, пользующийся законным правом на убийство других, вряд ли станет своим в этом кругу, хотя там, как он знал по собственному опыту, мужество и храбрость ценятся не менее высоко. Он начал задумываться и над тем, что подобная жизнь колониями, призванная дать богатые всходы в будущем, имеет и свои очень серьезные стороны и требует от человека большого мужества. Неужели стоит добиваться руки Инес, чтобы некоторое время спустя сказать ей: «А теперь мне пора назад, в Мексику, а ты, дорогая, останешься здесь умирать от страха, пока я буду подвергать себя тысячам опасностей, защищая в сражениях честь Франции, добывая ей военную славу и карая этих введенных в заблуждение упрямых мексиканцев»! Он считал, что в этом есть нечто бесчеловечное, жестокое.

Эдмону было над чем задуматься, и Альфонсо с Ричардом справедливо считали, что он стал намного серьезнее. Вообще на главной гасиенде, как и во всей колонии, воцарился дух озабоченности, какого здесь, по уверениям колонистов, никогда прежде не было. Серьезность дона Лотарио и его близких приписывали кончине старого миссионера. Однако посвященные — а к их числу принадлежали и первые колонисты — знали, что дело совершенно в другом. Тайком раздавались боеприпасы, и каждую ночь несколько бывалых людей совершали обход колонии. Вслух об этом не говорили: большая часть колонистов ничего не подозревала.

Спустя четыре дня после исчезновения Дантеса — который на самом деле, несмотря на полученную рану, покинул гасиенду уже на следующую ночь — примерно в полночь к главной гасиенде неслышно приблизилась какая-то темная фигура. В тот самый миг, когда она достигла лестницы на веранду, с нижней ступеньки быстро поднялась еще одна темная фигура, только что там сидевшая.

— Кто здесь? — раздался низкий, приглушенный голос караульного. — Отвечай — или буду стрелять!

Блеснувший ствол ружья не оставил ни малейших сомнений в том, что угроза будет приведена в исполнение.

— О, мастер Огастес, это вы! — ответил пришедший. — Послушайте, старина! Мне необходимо кое-что сказать дону Лотарио, так что придется его разбудить. Впрочем, кругом все тихо, и вы можете быть спокойны.

— Если это вы, сеньор, проходите, — ответил садовник. — Нельзя ли все же узнать, что случилось? Просто так, из любопытства.

— Нет, я должен сперва поговорить с доном Лотарио, — возразил сеньор Кирона, старейший из испанских или, вернее, мексиканских колонистов. — Речь идет о гнусном предателе. Но об этом в другой раз!

— Если здесь завелся предатель, это может быть только Антонио Йеррес! — сказал вполголоса Огастес.

— А почему вы подумали именно на него? — удивился старик испанец.

— Потому что только сегодня опознал его, — пояснил негр. — Оказалось, это тот самый парень, который сидел в тюрьме в Новом Орлеане, а потом, выйдя на свободу, тут же опять совершил подлость, за что его обмазали дегтем, обваляли в перьях и избили до полусмерти. Сперва я его не узнал, так ловко он притворялся. Но сегодня вечером он встретил меня у церкви. И тут я узнал его. Не помню, как его звали тогда. Но то, что он негодяй, — это точно.

— Вам следовало сразу сказать об этом дону Лотарио или мне.

— Я и собирался прийти к вам, да тут получил приказ заступать сегодня ночью в караул и решил, что успею сделать это завтра с утра.

— Будем надеяться! — заметил старый испанец. — Однако же мне нужно к дону Лотарио!

Он подошел к окну спальни дона Лотарио и постучал в стекло. Через минуту окно растворилось, и дон Лотарио выглянул наружу. Кирона назвал себя, понимая, что в темноте узнать его невозможно.

— А, это вы, старина! — сказал дон Лотарио. — Поднимайтесь на веранду. Я тотчас выйду к вам. Как там Огастес на своем посту?

— Все в порядке, дон Лотарио! Он человек надежный!

С этими словами Кирона поднялся на веранду, куда через минуту явился и владелец гасиенды в накинутом наскоро халате.

— Так что случилось? Вы что-то обнаружили? — спросил он. — Не Йерреса ли это касается?

— Именно его! — ответил испанец. — Разумеется, я не спускал с него глаз, но он не делал ничего такого, что привлекло бы мое внимание. Но сегодня вечером он немного нервничал. Он вынудил меня выпить с ним, и мне показалось, что он стремится напоить меня. Я не отказывался, но сумел повести себя так, чтобы он выпил больше меня. Потом я сказал, что устал и пойду спать. Он тоже ушел к себе. Конечно, я не спускал глаз с его жилища. Часов в десять он выскользнул из дома, подошел к моему окну и постучал. Затем окликнул меня — сперва тихо, потом громче. Я сделал вид, что сплю, и не отозвался. Он обошел мой дом кругом, я — следом за ним, прихватив нож и револьвер. Прежде чем идти за ним, я обернул свои башмаки войлоком, чтобы он не услышал моих шагов. Он направился мимо парка к домам французской общины, миновал их и углубился в лесок недалеко от фонтана. Добравшись до опушки, я сразу услышал доносившийся оттуда шепот. Разговор шел на каком-то невообразимом техасском диалекте. Я различал странную смесь испанского и английского и вначале мало что понимал. Но в конце концов я уловил смысл разговора — и убедился, что наши подозрения были не напрасны: этот парень — предатель. Лучше всего было бы всадить ему пулю в лоб или вздернуть на первом попавшемся дереве!

— И что же вы услышали, дружище? — спросил дон Лотарио.

— Йеррес рассказывал о старом господине, миссионере, как мы его называем. Сказал, что он умер от раны. Тот, второй, похоже, не хотел верить и спросил Йерреса, видел ли он покойника. Голос у этого второго был какой-то грубый, должно быть, он успел глотнуть рому, потому что я чувствовал запах спиртного. Но Йеррес клялся всеми святыми, что это правда и труп ночью отправили на запад. Потом неизвестный спросил про мистера Коннингэма, говорил ли тот с миссионером, и что Йерресу вообще известно о колонии. Тут предатель принялся болтать обо всем, что успел увидеть и услышать в Толедо. То, что он рассказал, примерно соответствует действительности. Но неизвестному требовалось точно знать, когда сюда прибыл мистер Коннингэм и с кем. И это негодяй сообщил ему довольно верно. Должно быть, сумел, с грехом пополам, объясниться с немцами; те слишком добродушны и доверчивы и, вероятно, многое рассказали ему еще в первые дни, прежде чем мы почувствовали неладное. Потом незнакомец начал спрашивать, сколько в Толедо мужчин, как мы живем, выставляем ли посты, много ли денег на гасиенде, где поселился мистер Коннингэм. Короче говоря, дон Лотарио, этот негодяй готов помогать каким-то чужакам, а те собираются напасть на нас, и прежде всего охотятся за мистером Коннингэмом.