Собрание сочинений в 10 томах. Том 8 - Хаггард Генри Райдер - Страница 62

— Тогда, эмир аль-Хасан, я вернусь на Восток только в виде духа, — гордо произнесла Розамунда.

— Нет, принцесса, — с поклоном возразил он, — один Аллах имеет власть над вашей жизнью, и судьба постановила иное. Сэр Эндрью, время подходит к концу, я должен исполнить свое дело. Хотите ли вы примириться с Салах ад-Дином или же вынудить его слуг лишить вас жизни?

Старый рыцарь выслушал его, опершись руками на свой покрасневший меч, потом поднял голову и ответил:

— Я стар и близок к смерти, виноторговец Георгий или принц аль-Хасан, кто бы вы ни были. В молодости я поклялся не входить в мирные договоры с язычниками и в старости не нарушу этого обета. Пока я в силах держать оружие, я буду защищать мою дочь даже против могущества Салах ад-Дина. Исполните ваше коварное дело, и пусть все будет, как пожелает Господь.

— Принцесса, — обратился аль-Хасан к Розамунде, — засвидетельствуйте на Востоке, что я не повинен в крови вашего отца! Да падет она на его и на вашу голову.

И он во второй раз засвистел в свисток, висевший у него на шее.

VI. Знамя Салах ад-Дина

Когда эхо свистка Хасана замерло, деревянные ставни окна, бывшего позади, затрещали, распахнулись и в комнату вскочил высокий тонкий человек с поднятой секирой. Раньше, чем сэр Эндрью успел обернуться посмотреть, откуда раздался шум, секира страшно ударила его между плечами, и хотя кольчуга осталась неразрубленной, удар упал на его хребет, старик свалился навзничь; он не страдал, мог говорить, но был беспомощен, как ребенок. Его поразил паралич, и он не мог двинуть ни рукой, ни ногой, ни головой.

Среди наступившей тишины раздался его затрудненный голос, и он устремил глаза на человека, который так ужасно искалечил его.

— Рыцарский удар, действительно, и достойный христианина, который убивает по найму мусульман. Изменник перед Богом и людьми, вы ели хлеб мой и теперь убиваете меня, как быка, подле собственного очага. Да будет ваш конец еще хуже, да погибнете вы от рук тех, кому теперь служите.

Пилигрим Никлас — это был он, одетый не в платье паломника, отшатнулся от него, смущенно произнося какие-то слова, и исчез в толпе сарацин. Горько зарыдав, Розамунда наклонилась, словно раненая птица, взмахнула мечом, которого ее отцу уже никогда не было суждено поднять, и, обратив его рукояткой вниз, к полу, бросилась на него. Но острие не коснулось ее груди, потому что эмир легко отклонил лезвие и поймал девушку, когда она падала.

— Госпожа, — произнес он, тихонько опуская Розамунду, — Аллах еще не требует вас к себе. Я сказал, что это не суждено. Теперь дайте мне слово, — в ваших жилах течет кровь, родственная Салах ад-Дину, и кровь д'Арси, а потому вы не можете солгать, — дайте слово, что никогда, ни теперь, ни после, вы не постараетесь лишить себя жизни. Если вы не дадите этого слова, мне придется связать вас, а противно совершать такое святотатство, и я молю вас не принуждать меня к нему.

— Обещай, Розамунда, — прозвучал глухой голос ее отца, — и да сбудется твоя судьба. Самоубийство — преступление, и он прав, так написано в книге судьбы. Приказываю тебе дать обещание!

— Повинуюсь и обещаю, — промолвила Розамунда. — Наступил ваш час, мой лорд Хасан.

— Я удовлетворен, — низко поклонился сарацин, — и с этих пор мы ваши слуги, принцесса. Ночной воздух холоден. Вам нельзя ехать так. Где ваши одежды?

Она указала пальцем. Один из воинов Хасана взял свечу, еще двое двинулись за ним, и вскоре они вернулись со всеми вещами Розамунды, которые только могли найти. Они не забыли даже ее молитвенника и серебряного распятия, которое висело над ее постелью, а также кожаной шкатулки с безделушками.

— Накиньте на принцессу самый теплый плащ, — приказал Хасан, — остальное заверните в ковры.

Таким образом, ковры, — тот, который сэр Эндрью купил в этот день у купца Георгия, и другие, которые киприот оставил на хранение, — теперь послужили мешками для вещей Розамунды. Даже в эти минуты, когда приходилось спешить и бояться опасности, подумали о ее удобстве.

— Принцесса, — спросил Хасан с поклоном, — мой господин, а ваш дядя прислал вам драгоценности огромной стоимости. Желаете ли вы взять их с собой?

Не отрывая глаз от помертвевшего лица сэра Эндрью, Розамунда с трудом ответила:

— Пусть они остаются там, где лежат. Что мне делать с камнями и драгоценностями?

— Ваша воля — закон, — склонился перед ней эмир. — Мы найдем для вас другие. Принцесса, все готово. Мы ждем, что вам будет угодно.

— Что мне угодно? О Господи, что мне угодно? — вскрикнула Розамунда надломленным голосом, продолжая смотреть на отца, который лежал перед ней на полу.

— Я не могу помочь, — произнес Хасан, отвечая на вопрос, светившийся в ее глазах, и печаль зазвучала в его голосе. — Он не хотел уехать, он сам навлек на себя гибель, хотя поистине я желал бы, чтобы этот проклятый франк не ударил его так искусно. Если вы хотите, мы унесем его с нами, но, госпожа, напрасно было бы скрывать от вас истину — он умрет. Я изучил медицину и знаю это.

— Нет, нет, — услышав эти слова, возразил сэр Эндрью, — оставьте меня здесь. Дитя мое, мы должны расстаться. Как я украл дочь Айюба, так сын Айюба похищает у меня тебя. Дочь моя, храни нашу веру, чтобы мы снова могли встретиться.

— Успокойтесь, — заверил его Хасан, — ведь Салах ад-Дин дал вам слово, что, если только сама принцесса не пожелает переменить свою веру или Аллах не изменит ее сердца, она будет жить и умрет поклонницей креста. Леди, ради вас самих и ради нас не делайте прощанье слишком долгим! Уйдите, слуги, возьмите с собой наших мертвых и раненых. Некоторых вещей не должны видеть посторонние глаза.

Они повиновались, и в соларе остались только Розамунда, Хасан и умирающий. Розамунда опустилась на колени перед отцом, и они стали шептать что-то на ухо друг другу. Хасан повернулся к ним спиной и набросил край своего плаща себе на голову и глаза, чтобы ничего не видеть и не слышать в этот страшный и священный час прощанья.

Казалось, будто они нашли надежду и утешение, по крайней мере, когда Розамунда в последний раз поцеловала старика, сэр Эндрью улыбнулся и сказал:

— Да, да, может быть, все к лучшему. Да хранит тебя Господь и да свершится Его воля. Но я забыл, скажи мне, дочь моя, который?

Она опять шепнула ему что-то на ухо, и, подумав с минуту, он ответил:

— Может быть, ты права. Я думаю, это самое мудрое. А теперь да покоится мое благословение на вас троих и на детях детей ваших. Подойди сюда, эмир.

Хасан услышал его голос, несмотря на наброшенный на голову плащ и, скинув его с себя, подошел.

— Скажите Салах ад-Дину, вашему господину, что он сильнее меня и отплатил мне моей же монетой. Мы все равно скоро разлучились бы с моей дочерью, потому что смерть подходила ко мне. Это воля Бога, и я склоняюсь перед ней и верю, что, может быть, в сновидениях Салах ад-Дина была истина, что наши горести, которых мы не ожидали, принесут благо нашим братьям на Востоке. Но скажите ему также, что чему бы ни учила его вера, а христиане и язычники встретятся за гробом, скажите, что если этой девушке нанесут оскорбление или вред, то я клянусь Богом, который создал нас обоих, что заставлю его дать мне в этом отчет. Теперь, раз уж так определено судьбой, берите ее и уезжайте, зная, что мой дух пойдет за вами и за ней и что даже в этом мире за нее найдутся мстители.

— Я выслушал вас и повторю властелину ваши слова, — ответил Хасан. — Больше того — я верю им. Что же касается остального, то вы слышали клятву Салах ад-Дина, а я также клянусь охранять принцессу, пока она со мной. Поэтому, сэр Эндрью д'Арси, простите нас, ведь мы только орудия в руках Аллаха, и умрите с миром.

— Я сам столько погрешил, что прощаю вас, — медленно произнес старый рыцарь.

Его глаза устремились на лицо дочери, остановились, глядя на нее долгим испытующим взглядом, и закрылись.

— Я думаю, что он умер, — сказал Хасан. — Пусть Аллах, милосердный и сострадательный, успокоит его душу. — И, сняв белый плащ со стены, он набросил его на старика, прибавив: — Пойдемте, госпожа.