Президент исчез - Стаут Рекс - Страница 59

Слышал я и тех, кто утверждает, что под сомнение поставлены наша честь и наше национальное достоинство. Что же, представления о чести и достоинстве — понятия глубоко субъективные. По отношению к тем, кто искренне думает так, к тем, для кого патриотизм не является последним прибежищем негодяев, я испытываю самые теплые и сердечные чувства, но я не разделяю их точку зрения. Могу сказать только одно: я не считаю, что опозорены звание и институт президентства Соединенных Штатов Америки, я не считаю, что опозорена моя страна. А вы? Скажите честно, вы так считаете? С тех пор как началась эта война, скажите, случилось ли что-нибудь такое, сделал ли кто-нибудь из нас то, после чего нам будет стыдно смотреть в глаза немцу, англичанину, русскому или японцу и говорить: «Я — американец»? Но я могу сказать, что мне не стыдно смотреть людям в глаза, надеюсь, и вам тоже.

Я говорил, что хотел бы защищать или же отстаивать правоту своей позиции двумя способами. С первым я покончил. Перейдем ко второму.

Я не отношусь к тем, кого часто рассматривают в качестве объекта для насмешек и кого принято называть пацифистом. Я не согласен с ними в том, что нельзя ничего решить с помощью насилия. Если на меня набросится какой-то безумец и я или же кто-то другой застрелит его, этот акт насилия определенно решит, что я не умру, во всяком случае, в данной ситуации. Если неизбежен выбор между тем, жить ли мне или тому безумцу, я не стану колебаться. Точно так же в случае, если какой-то внешний противник создаст угрозу нашим правам и свободам, земле, на которой мы живем, или же самому нашему существованию как единой нации, я буду горд тем, что мой пост Верховного главнокомандующего нашей армией и военно-морским флотом предоставляет мне возможность управлять насилием, необходимым, чтобы подавить и уничтожить противника. Я уверен, что, если применение силы становится неизбежным, ею нужно воспользоваться без промедления, решительно и безжалостно. Я уверен, друзья мои, что, если, не дай бог, подобный случай представится, вам не в чем будет упрекнуть меня.

Сейчас же я говорю, что время еще не пришло. Я верю и надеюсь, что оно не придет, если воюющие страны поймут, что мы не станем проливать свою кровь, чтобы защищать собственность, которая оказалась на пути бушующего в Европе урагана ненависти и зависти, а также свою честь, при том, что у нас нет оснований считать ее опозоренной; если они также поймут, что мы быстро отразим любую попытку напасть на нашу землю.

Печально отмечать этот недостаток человеческого мышления, согласно которому намерение совершить насилие и готовность к этому признаются необходимыми. Однако нам приходится оставить подобные рассуждения для философствований в часы досуга, а сейчас мы должны быть уверены в том, что все американцы морально и физически готовы ответить насилием на насилие, если нас к этому вынудят. Но к насилию мы прибегнем лишь тогда, когда у нас не останется иных доступных и достойных способов решения конфликта. Если мы и возьмем в руки оружие, то отнюдь не волею себялюбивых и алчных, живущих среди нас, не в силу ложно понятой гордости, не из-за элементарной обиды по поводу чужого вмешательства в течение каких-то процессов. Видит бог, здесь, дома, перед нами стоит задача, такая сложная, что для ее решения нам нужно использовать весь наш интеллектуальный багаж и энергию, — так устроить нашу жизнь, чтобы достаток стал всеобщим достоянием. Эта работа вполне достойна нашего творческого гения, и награда за нее превысит все мыслимые пределы.

Это, друзья мои, все, что я хочу сказать о войне. Я надеюсь и верю, что вы согласитесь со мной. В заключение мне также хотелось бы сказать слова признательности тысячам людей за их полные добрых пожеланий и выражений сочувствия письма, которые я получил сегодня в полдень, после возвращения в Белый дом. Я от всего сердца благодарю вас. Думается, нет нужды говорить о том, что мне пришлось пережить, достаточно сказать, что я счастлив вернуться и рад тому, что остался цел и невредим. Еще раз благодарю вас».

«…говорит Федеральная радиостанция. Вы слушали в прямом включении, из Белого дома, Вашингтон, округ Колумбия, выступление…»

Чик подошел к приемнику и выключил его. Затем он взял трость и, помахивая ею, подошел к письменному столу, на краю которого сидела Альма. Она не смотрела на Чика.

Наконец девушка вздохнула и сказала:

— Великолепная речь. В самом деле великолепная.

— А как же иначе? — усмехнулся Чик. — Ведь он написал ее, сидя за моим столом.

— Чик, а разве ты сам не считаешь ее великолепной?

— Да. Думаю, что да. Я не особенно разбираюсь в речах, мне никогда не доводилось слышать выступления, которые не звучали бы как откровенная чушь.

— Про эту речь такого не скажешь.

— Действительно, не скажешь, признаю. Здесь все по делу. Во всяком случае, она свою задачу несомненно выполнила, и это все, чего можно ожидать от выступления, от бифштекса, от карт, оказавшихся у тебя на руках при игре в покер, — словом, от чего угодно.

— Чик, мне кажется, ты за войну.

— Нет. Даже если я и был за нее, теперь я против.

После этих трех суток война показалась бы цирковым представлением. В течение трех коротких дней я успел прострелить ногу миллиардеру, связать президента и сунуть ему в рот кляп, а также двинуть по челюсти прекрасной даме.

— А еще убить человека.

— Да. Но здесь у меня не было выбора.

— А синяк у меня на челюсти так и не прошел.

Чик наклонился, внимательно посмотрел на Альму, на ее щеки и подбородок. Затем он покачал головой:

— Ни малейших следов удара. Можно даже сказать, что ты выглядишь еще лучше, чем раньше.

— Благодарю. Сколько с меня за услугу? Если ты останешься без работы в Белом доме, можешь открыть салон красоты. Эксклюзивная методика ухода за лицом.

Чик, как ты думаешь, это выступление спасет нас от войны?

— Конечно спасет. Правда, не знаю надолго ли, но, уж во всяком случае, на несколько минут это точно.

— А имела бы эта речь такой же эффект, если бы президент выступил в конгрессе во вторник или же по радио вечером в понедельник?

— Не знаю. Зато президент думал, что в этих случаях его выступление было бы безрезультатным. Он не сомневался, что расклад не в его пользу и ему ничего не светит. Потому и перетасовал колоду. — Чик усмехнулся. — Это была та еще перетасовка! Еще три таких дня меня бы просто убили. Самым миленьким потрясением, которое я испытал, было известие о том, что Линкольн Ли пришел в гараж. Это была сногсшибательная новость. Она и еще часы. Правда, накладка с часами президента — это целиком моя вина, держать их у себя в кармане было исключительной глупостью с моей стороны.

— Ты бы вряд ли смог что-либо изменить. Ведь это миссис Стэнли заставила тебя взять их.

— Ну да! Если она оказалась настолько глупой, что могла подумать, будто ее муж потеряет аппетит из-за того, что оставил свои часы дома, с моей стороны не было никакого резона уступать ей. Мне совсем не нужно было брать эти часы с собой. Я нес ответственность, мне надлежало решать, что надо делать, что нет, и я должен был сказать ей: никаких часов.

— Во всяком случае я рада, что они оказались у тебя.

— Ты рада? — Чик поднял брови от удивления. — Я думал, манеры пещерного человека не вызывают у тебя одобрения.

— Не вызывают. Но если бы не эти часы, ты никогда бы не привел меня туда, где скрывался президент, и я бы никогда не узнала хоть что-либо об этом событии. Ведь ты же никогда бы не рассказал мне о нем, верно ведь?

Конечно рассказал бы. В день нашей золотой свадьбы.

— Вот как… — Альма оставила последнюю фразу без внимания. — Что ж, я не намерена ждать так долго твоего рассказа о том, что произошло на самом деле.

— Ты знаешь, что произошло на самом деле.

— Нет, не знаю. Взять хотя бы то, что случилось во вторник утром. Если ты не скажешь мне сам, я все равно заставлю тебя сказать. Ты знаешь, как это бывает: я стану заигрывать с тобой.