Вышел месяц из тумана - Вишневецкая Марина Артуровна - Страница 55

Очевидно, и мне следует выбраться наружу — на сушу, на берег, на дно… Странно, что при моем чувстве стиля меня обрекают употреблять первые попавшиеся слова. Не знаю более верного способа дискредитировать героя, назвавшего себя страницей выше литератором. Так — слева по борту в песке закипает родник. И точно такой же уже закипает справа! И рядом… Дно мертвого озера скворчит раскаленной сковородой.

Присаживаюсь и осматриваю днище. Я не умею плавать. Мягкий толчок и — лодка оторвалась от земли. Слава создателю, течи в ней нет. Вёсел тоже. Под сиденьем лежит алюминиевая миска — очевидно, на случай дождя. И небо, как и днище, я ощупываю за пядью пядь — чистейшее от края и до края. Солнце же яркое и по-зимнему никакое. Мне не хватает его прикосновений, как не хватает и запахов. Воздух, точно физиологический раствор, грамотно питает организм. Вода не может не пахнуть прохладой. А она не пахнет.

Я сижу на срединной скамье, потому что здесь всего безопасней. Ну и что? Если это образ, Бога ради. Я не самый рисковый человек, это правда. Что еще рассказать? Что вода прибывает… Но мне нечем измерить уровень. Просто лодку раскачивает на волнах. Или это большая рыба бьется сзади о борт? Лодка вдруг начинает крениться, я хватаюсь за обе уключины и со звонким «ку-ку» получаю в затылок — он взмок от страха — тепловатую горстку капель… Вряд ли это мой собственный пот. Обернувшись, я вижу Аню! Она с русалочьей легкостью взбирается на корму. Розовый в синих цветах сарафан облепил упругое тело. Я не видел на ней этого сарафана. И по-мальчишески заострившихся черт.

Она же отжимает уже подол и ерошит волосы. Глаза смеются над моей растерянностью. И мне надо сделать немалое усилие, чтобы перебросить через сиденье одну, а потом другую ногу и наконец оказаться к ней лицом.

— Ну вот!

— А вы кто? — весело спрашивает она.

— Офелия!

— Это грузинская фамилия, да?

— О радость! Помяни…

— Я — Офелия? Ну нет! Я в прошлой жизни была Антигоной.

— Сокращенно — Анушей? Аннушкой?

— Вы знаете мое имя?!

Невероятно, но она не шутит. Синяя оторопь незнакомых глаз. Сколько же ей сейчас? Я хочу, чтобы было все! И я знаю, все будет — здесь? В этой лодке? Неважно. Все по-другому! Впервые, замирая от страха… Она наблюдала за мной в нашу первую ночь, не испытывая, кажется, ничего, кроме любопытства. И сейчас наблюдает. Вся взъерошенная, нахохленная, а — бестрепетная. С детства это в ней, что ли!

— Неужели я угадал?

— У вас, я вижу, офигенная интуиция!

Сленг, студенческий сленг! Третьекурсница Нюша!

— Да, конечно. Но вы… вы мне дали подсказку.

— Я? Какую? Ах, да! Антигона! Ладно-ладно! И я попытаюсь. Вас зовут…— она забрасывает ногу на ногу и в задумчивости покачивает широкой — это мучение подобрать ей туфли — ступней. — Алексей! Ой, нет. Не торопите!

Я кажусь ей развязным. Отвязанным, как она говорит. Лодыжки незнакомых дам глазами так не едят. Я так не ем. Но ей-то нравятся отвязанные. Я-то знаю. Для первого знакомства я слишком много знаю. Потому и будет теперь все по-другому.

— А все-таки на букву «а»!

— Извините, на «г».

— Григорий? Георгий! Геннадий? Нет, Глеб, Гавриил, Герасим… Я сама! Из них? — Ухо вжала в плечо и высматривает подсказку в моих хмурых, должно быть, глазах. Не спугнуть!

— Да, из них, — и киваю.

— Вы умеете плавать?

— Да, но как меня звать?

— Гоголь. Моголь. Щеголь. Вы сказали «да»?

— Я сказал: да, но! Плаваю, Анечка, я не ахти. А вы замужем?

— Вопрос не мальчика, но мужа. Причем чужого! Угадала?

— Все зависит от того, какой нынче год на дворе. Если вы учитесь, а вы учитесь! Девять против одного, что на филфаке!

Ей, конечно, не больше двадцати. И никакого Всевочки она не знает. И фыркнет сейчас, и утопит в подробностях, нельзя в этом нежном возрасте без подробностей про любовь к античности, про боялась, что провалюсь, ведь Москва, а я детство — по Мухосранскам!.. Нюша, студентка! Вот спадет вода и пойдем — не знаю куда, но возьму тебя за руку и буду делать вид, что веду и знаю. Потому что пока вода — что за свинство! — я боюсь ее, как Муму.

Чистовик. Сразу пишем все набело. Пусть лишь как вариант. Я согласен! Идея весьма продуктивная. Суть идеи — наглядно явить многовариантность бытия. Значит, наново!

— На филфаке, я угадал?

— Я — историк. А вы?

— Программист.

— Ты? С чего бы?

— Что? Не похож?

— Ты, Геняша, на средней руки литератора очень похож, от которого жена свалила в Израиль и который плывет теперь в лодочке без руля и без ветрил.

— Куда ж нам плыть… Шутница, затейница, проказница.

— Охальница! — и весело надувает правую щеку.

— А подстриглась когда?

— Позавчера.

— Qu’est-ce que c’est позавчера?

Она пожимает плечами и потому, вспомнив о них, опускает присборенные крылышки своего сарафана.

— Нашенький-то — символист, не иначе! А если я по пояс заголюсь, вас с ним это не будет смущать?

— Мы будем восхищены. Вот только что ты принимаешь за символизм?

— То, что меня, несчастную, прибило-таки к твоей утлой лодчонке! — змеино покачиваясь, она выползает из тесного сарафана. Как всегда, чуть смущена своим бесстыдством (смущение + бесстыдство = вечная женственность); как всегда, почти случайно заглядывает мне в глаза.

— Неотразима, — отвечаю губами, потому что глаза мои говорят… я не знаю о чем. Наверняка о другом. — Ты отыскала Всевочку? — вот и губы о том же.

— Похоже, мы тут с тобою одни.

— Нет, почему же! Мой утлый челн знавал и иных пассажиров.

— А именно?

— Семочку и Томочку.

— Ты их не знаешь?

— Имел удовольствие! Семочка пива алкал. Томочка — покоя и воли. Ушли аки по суху.

— К Семке у меня дело есть. Ай, как жалко! И давно ушли?

— Qu’est-ce que c’est давно?

— Ты думаешь, что времени здесь нет? — в ее голосе не испуг, но все же!

— Думаю, что нет.

— Значит, ты не утонешь. Прыгни — проверим. Надо же знать!

— Что знать? Который час?

— Только представь: ты барахтаешься, захлебываешься, кричишь, исчезаешь, выпрыгиваешь, опять захлебываешься — и так проходит вечность! Я смотрю на тебя из лодочки и думаю: спасать или не спасать? И так проходит вечность! Нет, нашенький наверняка символист! Ну что — будем прыгать?

— Будем. Но сначала ты мне перескажешь свою главу.

— Это, миленький, для тебя не менее самоубийственно будет. А ты откуда про нее знаешь? — не голос — хамелеон; и только синющие глаза, как всегда, доверчивы и изумленны.

— Вычислил.

— Ну да. Ты же у нас программист.

— Аня! Если мы восстановим весь текст, мы выберемся из этой черной дыры!

— И поженимся, да? И будем жить долго и счастливо. И умрем в один день!

— Сколько страниц ты примерно наговорила?

— А что, с Томочки и Семочки ты уже снял показания?

— Аня, сколько страниц ты…

— Откуда я знаю! А помнишь, в «Дон Кихоте» — второй том начинается с того, что герои прочли только что напечатанный первый?

— Умница, Аня! Мне с тобой интересно!

— В виду обнаженной девичьей груди это звучит почти что скабрезно!

— Аня, красавица! Дай мне еще! Сведений, Анечка! Не упрямься! Пусть не дословно — пунктиром.

— Достал! Разве только пунктиром… Я о себе говорила, о Всевочке, и опять о себе и о Севке… Абсолютно отвязно, не как ты: что-то скажут читатели, а вот это понятно, а это — не слишком наукообразно? Я чихала на них. Как вело, так и шла. Как корова по пашне.

— Что ж, рабочее название опуса у нас уже есть — «В ожидании Всевочки». Для начала — неплохо.

— У меня с самого первого дня было чувство, что я его вижу в последний раз.

— Потому что, Анюша, ты ведь сама говорила, что все время хотела порвать эту связь.

— Ну, говорила. Ну, говорю. Ну, буду говорить.

— Говори, говори, моя радость. Только не молчи!

— Ты что, воображаешь, что сможешь восстановить весь текст, а потом присочинишь эпилог?