Вышел месяц из тумана - Вишневецкая Марина Артуровна - Страница 72

— Он никогда не любил Достоевского, — сердится Аня.

— Он и меня никогда не любил. Он любил вас, приговоренную к жизни. А приговоренный к жизни никогда не поймет приговоренного к смерти.

— Да вы просто мстите ему за то, что он вас целовал, а вот — не любил! Мстите либо этой фантасмагорической ложью, либо втягивая его в свои безумные игры! — Аня пытается высвободить руку, но я ее крепко держу. — Отпусти.

Ну уж нет.

— Отпусти, я сказала!

— Аня, Лидия, милые дамы! Нам всем вместе бы надо подумать о том, что к чему и не вашей ли, Лидочка, будет очередная глава…— (Аня дергает руку и мешает сказать мне точней) — и как выбраться нам вот из этой!..

— Зачем? Нам и здесь хорошо, — Аня вдруг затихает.

— Уж наверное лучше! — кивает Лидия. — Он безумно цеплялся за жизнь!

— Я не понимаю! Я не понимаю! — Аня мотает головой. — Я отказываюсь понимать. Гена, мы ведь можем остаться здесь? Мы же не марионетки какие-нибудь! Мы ищем выход. Мы — Искали выход! Мы расхотели его искать!

— Но мы, Анюша, и не иван-да-марья — здесь подсыхать среди страниц!

— Короче! Ты остаешься здесь, со мной?

— Да, — я пробую улыбнуться. — Ведь в пятой главе ты можешь уйти к нему!

— Между прочим, здесь есть один книговагон, вполне приспособленный для жизни. Там совершенно не дует, часто встречается пиво и…— третий довод Анюша высматривает в моем, наверно, насмешливом взгляде.

— И я смогу там спокойно работать над книгой, которую давно задумал.

— Да! И все материалы у тебя будут под рукой! Ведь мы же вольны. Вольны как никто!

— У-у-у, — гудит Лидия желтым шмелем. — Я начинаю понимать, почему он так часто повторял: «Анна-Филиппика наша! Она — родная!» Ваша решимость остаться здесь — ведь это то же окно! Встать и выйти в окно — только в этом, как вы сейчас справедливо заметили, мы и вольны!

— Остаться здесь — это значит уйти оттуда? — понимает и не понимает Анюша.

— Я снимала войну в Карабахе. И я знаю теперь, почему люди любят войну. Женщины реже, — мужчины значительно чаще. Не за смерть они ее любят, а за жизнь после смерти, просвистевшей возле самого уха, — ее желтый глаз снова дрейфует на северо-запад.

Если это и розыгрыш — для чего он? В месте золотого сечения — как-никак четвертая глава… и та кругом. Усечение, отсекновение…

— Именем Иисуса Христа нам пытаются запретить делать это, — Лидия вновь обняла свои плечи, покачивается, ворожит! — Я не стану говорить вам, что сам Иисус ни словом не обмолвился об этом. Я лишь спрошу у вас: что сделал он сам? Принес себя в жертву? Это только слова! Как и Сократ, он позволил им убить себя. Как и Сократ, имея шанс бежать и спастись. Не воспользовался. Взошел. Да минует меня чаша сия… Но — испил! Оба испили. Потому что иначе свою Свободную волю обнаружить не могли! Иного способа в принципе не существует!

— Сократ поступил как законопослушный гражданин, — не без снисхождения уточняет Анюша. — Своим поступком он утверждал верховенство правопорядка даже над собственным правом свободы суждения. Христос же принес в мир, как вы говорите, мессэдж. Благую мессэдж! И воплотить ее можно было единственным образом — смертью смерть поправ. Не мог он воскреснуть, предварительно не умерев! И убей меня Бог, если я понимаю, о чем мы сейчас говорим!

— О вашей готовности остаться здесь! — зыбучие глаза Лидии точно пески… И голос у нее теперь сухой и рассыпчатый. — Или все-таки о вашей не-готовности?

— Вы вербуете нас в свою секту, применяя путаные доводы и недвусмысленные угрозы! — я перевожу дыхание, тон не мой, надо взять чуть ниже. — Но четвертая глава не может не кончиться! Все имеет конец. Хотим мы этого или не хотим.

— Мужчина. Вы лишены полета. Совершите поступок, и пятой главы не будет вовсе! Совершите поступок, и четвертая глава…

— Станет нашей братской могилой? Лидочка, вы ведь, кажется, режиссер, вы не можете быть лишены эстетического чутья! То, в чем мы пребываем сейчас, есть чистейший лжестиль. Так итожить роман самоубийственно!

— Конгениально! — уточняет, нет, поправляет Лидия.

— Уж поверьте профессионалу! В пятой главе автор будет вынужден вновь вернуться, грубо говоря, к реализму. Не из любви к нему, а из чувства стиля! Впрочем, гадательно все, кроме — неизбежности пятой главы!

— Даже если мы остаемся здесь? — Аня старается говорить равнодушно.

— Здесь останутся наши двойники, наши тройники… А мы невредимо вернемся в тот самый миг, из которого нас извлекли — в лифт, в ожидание кофе и поцелуя с серегой. Досмотрим этот странный сон и проснемся!

Обе кривят губы. Аня — усмешкой:

— Хорошо! Я иду и сворачиваюсь рядом с Семеном калачиком!

Лидия:

— Это вы зря! Сны мы будем смотреть в одной из последующих глав! Лодочка станет являться к нам часто, с не свойственной ему при жизни регулярностью, мы же всегда будем спрашивать его: почему? и на самом ли деле он сделал это? разыграл? — ну конечно, и спрятался ото всех и пришел, Лодочка, я ужасно соскучилась по тебе!

— Это вы на ходу сочиняете продолжение недописанного вами романа…— я не помню названия, помню: «Скажи смерти да»?

— Увы, увы! Первую серию этих захватывающих сновидений мне уже показали, когда я была под наркозом. Этакий анонс грядущего сериала. Не хочу. Не желаю! И имею силы — противостоять! — она делает шажок назад и еще один, словно бы увлекая и нас. — Лично я остаюсь здесь. Не двойником, не миражом, всей сущностью! Схожу со страниц! В чем вы сами непременно убедитесь, ибо более никогда не встретите меня.

Зазор между нашими книговагонами — уже в полметра. И что-то мелькает во тьме. Если не искры, то — звезды.

— Сева — там? — Аня вдруг подается вперед. Лидия бестрепетно отступает еще на один шаг.

— Он сейчас там? — кричит Аня. На что Лидия — мне — с улыбкой:

— Как же кстати! К вопросу о стиле! Парафраз третьего сна Анны Филипповны из седьмой главы. По-моему, очень эффектно закольцовано.

— Сука! — Аня бьется в моих руках. — Сука! Мне необходимо с ним поговорить!

— Парафраз четвертого сна.

— Геша! Не делают этого просто так! За здорово живешь! Скажи ей! Скажи мне!

— Скажи смерти нет?— она уже в полумраке, шагах в пяти от края, но желтые глаза еще желтей. — Скажи ветру нет, скажи нет вулкану, табуну перед гоном. Попробуй. И камню, катящемуся с горы.

— Но где-то он должен ведь быть! — Аня пытается вырваться — явно с намерением перемахнуть через черную дыру. — Я знаю, он там! Я сумею его убедить!

Пытаюсь засунуть ее обратно в книговагон. Отталкивает. Я не чувствую боли, только вижу вдруг кровь на ее пальце. И теперь ощущаю: саднит щека. В этот миг она умудряется вывернуться. Я хватаю ее за локоть. Он верткий и неудержимый. И тогда я хватаю ее за волосы, она вскрикивает от боли и кричит:

— Ненавижу тебя! Ты всегда хотел, чтобы его не было!

Ногой я пытаюсь захлопнуть дверь из тамбура — в ночь. Но Аня цепляется за нее.

— Нельзя перепрыгнуть бездну в два прыжка! — и касаюсь губами краюшка уха.

— Пусти! Я успею в один!

Соседний вагон не ближе от нас и не дальше, чем минуту назад. Только Лидия подевалась куда-то. Бесовка! Заведет ведь, заманит.

— Анюша!

Коротким, но острым каблучком она пытается проткнуть мне ногу:

— Это он меня сделал мной! Отпусти! Последыш!

— Хорошо. Только я прыгну первым.

— Тебя там никто не ждет.

— Тогда не отпущу! — и наматываю на пальцы ее волосы; ей, должно быть, отчаянно больно, и молчит она из упрямства.

Я боюсь, что сейчас разобью ее лоб о косяк. Что со мной? И что делать мне с этим желаньем? И еще с одним накатившим — оно-то сейчас к чему?

— Нюша, Ню!..

Я раскис на какую-то долю секунды. Ей хватило и этого: гвоздем в висок! Не гвоздем — у нее в руке туфля. Чтоб спастись от второго удара, приседаю. Аня — фурией. Дверь распахнута. Перепрыгивает! Слава Богу. И, босая, бежит, обе туфли в руках. Истекаю клюквенным соком! Впрочем, крови не так уж и много. Надо прыгать. Иначе Лидия непременно сведет ее там с ума. Надо прыгать. Немного тошнит — укачало. Очень черный провал. Вот куда я не должен смотреть. Неужели же — звезды?.. А что же? Подкатившая тошнота бросает вперед. Облегчусь вот и — прыгну!