Удольфские тайны - Рэдклиф Анна - Страница 58

58

— Я не могу похвастаться ученостью и образованностью, какую ваш отец счел нужным дать вам, — заявила г-жа Монтони, — и поэтому, признаться, не понимаю всех этих рассуждений о счастье; мне доступен только здравый смысл, и, право, хорошо было бы для вас и для вашего отца, если б и это было включено в ваше воспитание.

Эмилия была слишком взволнована этими словами, затрагивающими память отца, чтобы рассердиться на тетку.

Г-жа Монтони хотела продолжать, но Эмилия вышла из комнаты и ушла к себе; там ее окончательно покинуло мужество, и она залилась слезами горя и досады. Обдумывая свое положение, она каждый раз находила новую причину к огорчению. Перед тем она только что убедилась в злокозненности Монтони; теперь к этой неприятности присоединялось жестокосердное обращение тетки, которая хотела принести ее судьбу в жертву своему тщеславию. Ее глубоко возмущало бесстыдство, с каким г-жа Монтони хвасталась своей привязанностью к племяннице в то время, как замышляла погубить ее, пожертвовать ею и, наконец, язвительная зависть, с какой она осуждала характер ее покойного отца.

За те несколько дней, что оставались еще до отъезда в Миаренти, Монтони ни разу не заговаривал с Эмилией. На его лице можно было прочесть злобу и неудовольствие; но Эмилию крайне удивляло то обстоятельство, что он не упоминал ей о причине своего гнева; не менее удивлялась она и тому, что за эти три дня граф Морано ни разу не показывался у Монтони и никто даже не упоминал его имени. У нее возникало на этот счет несколько догадок. То она опасалась, что ссора между ними опять возгорелась и имела роковой исход для графа; то она надеялась, что утомление и досада на ее твердый отказ заставили графа наконец бросить свои притязания, то она начинала подозревать, что он пошел на хитрости, прекратил свои визиты и просил Монтони не упоминать его имени нарочно, в расчете, что Эмилия из чувства благодарности и великодушия даст согласие, хотя и не любя его.

Так проходило время в тщетных догадках и постоянно сменяющихся надеждах и страхах, пока не настал день, назначенный Монтони для отъезда на виллу Миаренти.

Монтони, решив пуститься в путь не раньше вечера, желая избегнуть жары и воспользоваться свежим бризом, — около часа до заката солнца сел со своим семейством на баржу, чтобы плыть по Бренте. Эмилия поместилась одна на корме судна и по мере того, как оно медленно скользило по реке, наблюдала роскошный город, все уменьшавшийся в отдалении, пока наконец его дворцы как будто стали опускаться в морские волны, между тем как наиболее высокие башни и церкви, освещенные заходящим солнцем, долго еще виднелись на горизонте, подобно тем облакам, которые в северных странах долго медлят на западной окраине неба, отражая на себе последние лучи солнца. Вскоре, однако, и они стали смутными и растаяли в отдалении; но Эмилия все не могла оторваться от необъятной картины ясного неба и беспредельного моря и чутко прислушивалась к шуму волн; взор ее переносился через Адриатику к противоположным берегам, находившимся, однако, далеко за пределами зрения, и она предалась воспоминаниям о древней Греции; эти размышления о классическом мире навеяли на нее ту чарующую грусть, какая овладевает всеми, кому случается видеть театр, где разыгрывалась история древних народов, и сравнить его теперешнее безмолвие и пустынность с былым величием и кипучей жизнью. Сцены из Илиады в ярких красках рисовались ее воображению; когда-то эти места кипели деятельностью и оглашались славой героев, а теперь лежат безлюдные, в развалинах, но по-прежнему милые сердцу поэта и сияющие в глазах его юной красотою.

Созерцая умственными очами далекие пустынные равнины Трои, Эмилия дала волю своей фантазии и набросала следующие строки:

СТАНСЫ

По равнинам Илиона, где некогда воины кровь проливали И певец вдохновенный бессмертные песни слагал. По равнинам Илиона усталый путник гнал Своих верблюдов гордых к развалинам древнего храма. Кругом широкая пустыня расстилалась, На западе алое погасло облако, И сумерки над всей безмолвною равниной Накинули покров свой; держал он путь к востоку. Там, на сером горизонте, возвышались Гордые колонны покинутой Трои И пастухи бродячие убежище находили Под стенами, где некогда цари пировали. Под высоким сводом остановился путник Й, сняв тяжелую ношу с верблюдов, Вместе с ними подкрепился пищей И в краткой молитве вознес помыслы к Богу. Из стран далеких прибыл он с товаром, Все состояние его несли на себе его терпеливые слуги. Вздыхая, он с тоскою помышлял О том, как бы скорей добраться до своей счастливой хижины. Там ждут его жена и маленькие дети, Улыбками ему они отплатят за тяжкие труды. При этой мысли слезы жаркие тоски и ожидания Наполнили его глаза. Безмолвие могилы там царит Где некогда герои оглашали песней тишину ночную. Хамет заснул, тут возле прилегли верблюды, И в груду свалены товары. Невдалеке лежала плоская, пустая сумка И флейта, развлекавшая его в дороге. Во время сна его разбойник Тартар Подкрался к спящему: вчера он караван подкараулил. Объятый жаждой грабежа, И тщетно было бы молить о милости его. За поясом его торчит отравленный кинжал. Кривая сабля на бедре, А за спиной колчан со смертоносными стрелами. Холодные лучи луны храм озаряли, Указывая Тартару путь к его уснувшей жертве. Но, чу! потревоженный верблюд потряс колокольцами. Расправил члены и поднял сонную голову. Хамет проснулся! Над ним сверкнул кинжал! Быстро со своего ложа он вскочил, и уклонился от удара. Как вдруг из чьей-то невидимой руки пронеслась стрела И мстительным ударом злодея уложила. Он застонал и умер! Вдруг из-за колонны Пастух выходит, перепуганный и бледный… Гоня домой свое овечье стадо вечернею порой, Он подметил, как разбойник подкрался к Хамету. Он трусил за себя, но спас чужую жизнь! Хамет прижал его к своему благодарному сердцу. Затем поднял своих верблюдов в дальний путь И с пастухом спешил проститься. Но вот подуло снова свежим бризом. Заря трепещет; на облаках востока Весело выглянуло солнце из-за туманной дымки, И тает под его лучами воздушное покрывало. Скользя по широкой равнине, косые лучи солнца Ударяют в башни Илиона, Далекий Геллеспонт сияет утренним багрянцем И старый Скамандер окутан светом. Звонят колокольцы верблюдов, И бьется любящее сердце Хамета — Не успеют спуститься вечерние тени. Как он увидится с женой, детьми, с счастливым домом.