Сочинения в двух томах. Том 2 - Юм Дэвид - Страница 88

Совершенно неправильно полагать, будто религиозная система, не оказавшая глубокого влияния на дух народа, должна быть безусловно отвергнута всеми здравомыслящими людьми и что противоположные принципы, несмотря на те предубеждения, в которых воспитываются люди, большей частью устанавливались при помощи аргументов и рассуждений. Не знаю, не будет ли более вероятным обратное заключение? Чем менее назойливо и навязчиво какое-либо суеверие, тем меньше вызывает оно неудовольствия и негодования людей и тем меньше вызывает у них вопросов относительно его обоснования и происхождения. В то же время очевидно, что власть всякой религиозной веры над умом человека неустойчива и непостоянна, подчинена всякому колебанию настроения и зависит от разных событий, поражающих воображение. Разница здесь только в степенях; представитель древнего мира во время своей речи стал бы попеременно переходить от неверия к суеверию 171, современный же человек часто думает то же самое, но бывает более осторожен в выражениях.

Лукиан прямо говорит172, что всякого, кто не верил в самые бессмысленные басни язычества, народ считал нечестивцем и безбожником. И действительно, разве стал бы этот изящный писатель направлять всю силу своего остроумия и своей сатиры против народной религии, если бы эта религия не была предметом веры всех его соплеменников и современников?

Ливий173 признается в общем неверии своего века столь же откровенно, как это сделало бы любое духовное лицо нынешнего времени, но зато столь же строго и осуждает его. Можно ли, однако, представить себе, что народное суеверие, которое ввело в заблуждение такого умного человека, не могло сделать того же и с большинством народа?

Стоики наградили своего мудреца множеством пышных и даже нечестивых эпитетов, заявляя, что он является богатым, свободным царем и равен бессмертным богам. Они забыли добавить, что своим умом он не отличается от любой старухи, ибо ничто не может быть более жалким, чем те взгляды, которых придерживалась секта стоиков по отношению к религиозным вопросам. Они, например, в согласии с прорицателями вполне серьезно утверждали, что, если ворон каркает слева, это хорошее предзнаменование, а если грач кричит с той же стороны, то это предзнаменование плохое. Панэций74 был единственным греческим стоиком, относившимся с некоторым сомнением к предсказаниям и гаданиям174. Марк Антонин175 рассказывает, что он сам получал от богов много советов во сне. Эпиктет 176, правда, запрещает обращать внимание на язык грачей и воронов, но не потому, что они не вещают истин, а лишь потому, что они не могут предсказать нам ничего, кроме того, что мы сломаем себе шею или что наше имение будет конфисковано, а это, по его мнению, такие события, которые вовсе нас не касаются. Таким образом, стоики соединили философский энтузиазм с религиозным суеверием; сила их ума, целиком направленная в сторону этики, оказалась истощенной, когда дело коснулось религии177.

Платон 178 влагает в уста Сократа утверждение, что возведенное на него обвинение в неверии обосновывалось исключительно тем, что он отрицал такие побасенки, как кастрация Урана его сыном Сатурном и свержение Сатурна с престола Юпитером. Однако в одном из последующих диалогов ****** Сократ признается, что учение о смертности души было общераспространенным среди народа мнением. Есть ли здесь противоречие? Да, несомненно, но оно обнаруживается не у Платона, а у народа, религиозные принципы которого вообще всегда бывают составлены из самых непримиримых элементов, в особенности в такую эпоху, когда суеверия воспринимаются им так легко и свободно 179.

Тот же Цицерон, который в кругу своей семьи старался показать себя истинно религиозным, на открытом заседании суда без стеснения отзывался об учении о загробной жизни как о бессмысленной басне, к которой никто не может относиться серьезно180. Цезарь в изображении Саллюстия 181 говорит таким же языком на открытом заседании сената182.

Однако нет никаких сомнений в том, что на основании подобных вольностей нельзя заключать о господстве полного и безусловного неверия и скептицизма среди народа. Хотя некоторые стороны народной религии не оказывали значительного воздействия на души людей, зато другие ее стороны тесно соприкасались с последними; и главной задачей философов-скептиков было доказать, что те и другие одинаково мало обоснованы. К этому искусственному приему прибегает Котта в диалогах «О природе богов». Он опровергает всю систему мифологии, постепенно переходя вместе с правоверными от более значительных мифологических рассказов, в которые все верили, к более легкомысленным, над которыми все смеялись: от богов—к богиням, от богинь— к нимфам, от нимф—к фавнам и сатирам. Его учитель Карнеад прибегал к подобному же способу рассуждения 183.

В общем самые крупные и заметные различия между основанной на предании мифологической религией и религией систематической, или схоластической, сводятся к следующим двум пунктам: первая часто оказывается более разумной, так как состоит целиком из множества рассказов, которые хотя и не обоснованы, но не заключают в себе явной абсурдности и демонстративного противоречия; кроме того, она оказывает такое слабое и поверхностное влияние на душу людей, что даже в том случае, когда ее все воспринимают, она, к счастью, не оставляет слишком глубоких впечатлений в аффектах и рассудке.

ГЛАВА XIII

НЕЧЕСТИВЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О БОЖЕСТВЕННОЙ

ПРИРОДЕ В НАРОДНЫХ РЕЛИГИЯХ78 ОБОИХ РОДОВ

Первоначальная религия человечества порождается главным образом тревожным страхом за будущее; причем нетрудно догадаться, какие именно представления о невидимых и неведомых силах возникают естественным образом у людей, находящихся под гнетом каких-либо мрачных чувств. Перед взором устрашенного верующего непременно должны представать всевозможные картины мщения, строгости, жестокости и лукавства, которые еще более усиливают подавляющие его ужас и отчаяние. Коль скоро духом уже овладела паника, недремлющее воображение создает все новые объекты страха, а та глубокая тьма или, что еще хуже, тот едва мерцающий свет, которым мы окружены, рисуют нам эти призраки божества в самых кошмарных обликах, какие только можно вообразить. И нельзя себе представить такой извращенности и порочности, которую запуганные фанатики вполне охотно и без колебаний не приписали бы своему божеству.

Таково, по-видимому, естественное состояние религии, если рассматривать ее с одной точки зрения. Но если мы, с другой стороны, обратим внимание на тот дух восхваления и превозношения, который необходимо входит в состав всякой религии и является результатом именно описанных только что ужасов, то мы должны будем ожидать, что преобладающей станет совершенно противоположная система богословия. В ней божеству должны приписываться всяческие добродетели, всевозможные достоинства; никакое преувеличение не будет в ней сочтено соответствующим в полной мере тем совершенствам, которыми это божество одарено. Какие бы хвалебные выражения ни были придуманы, их тотчас же принимают, невзирая на какие-либо аргументы или факты. Достаточным подтверждением этих восхвалений считается то обстоятельство, что они доставляют нам более величественные идеи о божественных объектах нашего почитания и преклонения.

Таким образом, существует явное противоречие между различными началами человеческой природы, входящими в состав религии. Свойственный нам страх подсказывает нам представление о сатанинском, злобном божестве; наша склонность к лести ведет нас к признанию совершенного и благого божества. Влияние этих противоположных начал на людей различно в зависимости от разного уровня развития их ума.

Среди наиболее варварских и невежественных народов, например, таких, как африканцы, индейцы и даже японцы, т. е. среди народов, которые не в состоянии образовать благородных идей о могуществе и знании, может иметь место поклонение злобному и гнусному существу, хотя они и будут, по-видимому, воздерживаться от того, чтобы произносить такое суждение публично или в храме данного божества, когда есть основание подозревать, что оно слышит их упреки.