Консервный ряд - Стейнбек Джон Эрнст - Страница 32

32

– Я вижу, ты не в настроении?

– Ничего подобного, – ответил Альфред. – Все в порядке.

Ответ взбесил Дору.

– Говоришь, все в порядке? Это твоя работа. Ты ею дорожишь или нет?

– Все в порядке, – ледяным тоном повторил Альфред. – У меня прекрасное настроение.

Он положил локти на стойку и погляделся в зеркало.

– Идите спокойно и веселитесь, – продолжал он. – Я за всем присмотрю. Ни о чем не беспокойтесь.

Такое усердие смягчило Дору.

– Видишь, Альфред, – сказала она. – Нельзя, чтобы дом оставался без мужчины. Какой-нибудь пьяный начнет куражиться, а девочкам с ним не сладить. Но ты можешь пойти туда немножко позже, а за домом будешь смотреть в окно. Ты ведь сразу заметишь, если что не так. Пойдешь?

– Да, мне бы хотелось пойти, – сказал Альфред.

Разрешение хозяйки пролило бальзам на его сердце.

– Заскочу раз-другой попозже минут на пять. Вчера вечером один буйный пытался ворваться. Знаешь, Дора, – я как зашиб того малого, вроде сам не свой. Потерял ощущение силы. Боюсь, попридержу удар, тут мне и крышка.

– Тебе надо отдохнуть, – сказала Дора. – Попрошу Мака, пусть поработает за тебя, а ты пару недель отдохнешь.

Замечательная все-таки женщина эта Дора.

Док у себя в лаборатории выпил после пива чуть-чуть виски. И вдруг умилился. А здорово, что они решили устроить ему праздник. Он поставил «Павану умершей принцессе», и у него слегка защемило сердце. В тон настроению поставил «Дафниса и Хлою». Там был кусок, вызывающий в воображении одну и ту же картину. Жители Афин накануне Марафона: видят длинное облако пыли, катящееся по равнине, слышат лязг оружия, элевсинские богослужения. Вот опять эта музыка и опять эта картина. Кончилась пластинка, Док налил еще виски и задумался – не поставить ли Бранденбургский концерт. Это собьет с него меланхолию, в которую он погружался. А что, собственно, плохого в меланхолии? Даже приятно. «Я могу ставить, что хочу, – сказал он громко, – могу поставить “Лунный свет” и “Девушку с волосами цвета льна”. Я свободный человек».

Он еще налил виски и выпил. И остановился на «Лунной сонате». В окно он видел, как мигала неоновая вывеска на «Ла Иде», как загорелся фонарь перед «Медвежьим стягом».

Огромные коричневые жуки тучей ринулись на огонь и сразу же попадали на землю, дергая в воздухе ножками и шевеля усами. Вдоль сточной канавы прогуливалась в одиночестве кошка, ища приключений. И недоумевала, куда могли подеваться коты, так скрашивающие жизнь днем и превращающие ее в ад ночью.

Мистер Мэллой выполз на четвереньках из котла взглянуть, не идут ли гости к Доку. В Королевской ночлежке парни сидели как на иголках и не спускали глаз с черных стрелок будильника.

Глава XXX

Природа вечеринок изучена недостаточно. Но общее мнение таково, что у вечеринок есть какая-то патология, что патология эта своя в каждом отдельном случае и что по большей части она граничит с извращением. Утверждают также, что вечеринка вряд ли когда-нибудь развивалась по задуманному плану. Это, конечно, не относится к тошнотворным, рабским вечеринкам, которые устраиваются, погоняются и управляются профессиональными хозяйками-людоедками с тираническими наклонностями. Да, впрочем, какие это вечеринки – это парад с демонстрацией, почти столь же непроизвольные, как перистальтика, и столь же интересные, как ее конечный продукт.

Наверное, все обитатели Консервного Ряда создали в воображении картинку празднества – приветствия, поздравления, галдеж и общая радость. Но все получилось совсем по-другому. Ровно в восемь Мак с ребятами, причесанные и умытые, взяли кувшины и двинулись вниз по куриной тропе, перешли линию, миновали пустырь и вышли через улицу к крыльцу Западной биологической. Поднялись по ступенькам, ощущая какой-то трепет и смущение. Док отворил дверь, и Мак произнес коротенькую речь.

– Как у вас день рождения сегодня, – сказал Мак, – мы с ребятами пришли вас поздравить. Мы желаем вам счастья и поймали для вас двадцать одну кошку.

Он замолчал, ребята стояли на ступеньках, точно потерянные.

– Входите, – сказал Док, – Такая… неожиданность. Я и не представлял себе, что вы знаете про мой день рождения.

– И все коты, – сказал Элен. – Мы их оставили дома.

Чинно расселись в комнате, расположенной слева от входа. Воцарилось долгое молчание.

– Ну раз уж вы пришли, – сказал Док, – не выпить ли нам по маленькой?

– Мы с собой кое-что захватили, – сказал Мак, показав на три кувшина со знаменитым коктейлем.

– Там нет ни капли пива, – сказал Эдди.

Док отбросил послеполуденную меланхолическую грусть.

– Это пока оставим, – сказал он. – Угощать буду я. У меня тут обнаружилось немного виски.

Сидели чинно, деликатно тянули виски – тут как раз вошла Дора с девочками. Они принесли в подарок одеяло. Док накрыл им кровать, стало очень красиво. Гостьи сели и тоже выпили. Следом явились мистер и миссис Мэллой с подарками.

– Никто и не подозревает, какую ценность приобретут с годами эти штуки, – сказал Сэм Мэллой, вынимая шатун с поршнем от «чалмерса» 1916 года. – Их, может, всего три и осталось во всем мире.

Гость повалил косяком. Анри принес подушечку для булавок размером три фута на четыре. Он рвался прочитать лекцию о своем новом материале, но к этому времени официальная часть уже кончилась. Пришли мистер и миссис Гай. Ли Чонг принес огромную гирлянду шутих и корзину с луковицами китайских лилий. Кто-то съел все луковицы к одиннадцати часам. Шутихи удержались дольше. Завалилась малознакомая компания из «Ла Иды». И вечеринка стала быстро набирать темп. Дора сидела, как на троне, увенчанная оранжевым пламенем прически. Держала рюмку виски, изящно оттопырив мизинец. И не спускала глаз с девочек – не дай бог хоть одна допустит какую-то оплошность. Док поставил танцевальную музыку и пошел на кухню жарить бифштексы.

Первая стычка кончилась неплохо. Какой-то парень из «Ла Иды» стал делать одной из девочек Доры непристойные предложения. Она возмутилась, и ребята, разгневанные таким нарушением приличий, быстренько вышвырнули его и даже ничего не разбили. Они были очень довольны, считая себя в какой-то степени блюстителями порядка.

Док на кухне жарил бифштексы на трех сковородах, резал помидоры и горы хлеба. И чувствовал себя превосходно. Проигрывателем лично заведовал Мак. Он нашел альбом Бенни Гудмена с его трио. И по комнатам закружились пары; веселье, кажется, и впрямь началось. Эдди забежал в контору, отстучал чечетку и вернулся. Док сходил за кружкой пива и пока кухарничал, то и дело отхлебывал из нее. Настроение у него все поднималось. Наконец мясо было готово, и Док понес его гостям – общему изумлению не было границ. Все вообще-то были не голодны, но мясо исчезло мгновенно. Насытившись, гости погрузились в приятную послеобеденную истому. Виски все было выпито, и Док откуда-то извлек вино.

– Док, поставьте, пожалуйста, хорошую музыку, – сказала с высоты своего величия Дора. – Мне до смерти надоел музыкальный автомат дома.

Док поставил «Я пылаю» и «Любовь» из альбома Монтеверди. Гости слушали тихо, глаза у всех устремились внутрь. Дора упивалась неземной красотой музыки. Док опять почувствовал тихую, золотистую грусть. Музыка смолкла, гости сидели молча. Док принес книгу и ясным глубоким голосом стал читать:

И поныне,Коль предстанет душе моей образ любимой,Чье лицо – распустившийся лотос, чьи груди –Два плода, золотым напоенные соком, чье телоПламенеет от раны, стрелою любви причиненной,Не познавши любви до меня в своей младости чиСразу сердце мое погребается снегомИ поныне,Коль увидел бы я ее передо мноюРаспахнувшую очи, с ланитою плавнойПодведенной до уха, до маленькой мочки пунцовойЛихорадкой тоски от разлуки со мною больную, –Из любови моей я б утешные сделал качели,Ночи вечным любовником день бы я сделал.И поныне,Коль вернулась бы снова с очами как звезды,Утомленная ношей любви своей юной,Я бы снова голодным рукам-близнецам ее отдал,Снова пил бы я сладость хмельную из уст ее нежных,Словно шмель, что стремится грабителем к лилии белоСокровенный у лилии мед отбирает.И понынеМои очи, вокруг не глядящие боле,Кажут мне лики милой утраченной девы.Украшенья златые ласкают прелестные щеки;О чистейший, белейший, нежнейший, дивнейший пергамент,На котором уста мои лунною ночью писалиПоцелуев стихи и уже не напишут.И понынеС смертью споря, является мне колебаньеВежд, припудренных нежно, весь сладостный образДивно-хрупкого тела на ложе в усталости счастья;Мне отраду дарившие, рдевшие нежно, живыеДва цветка – два сосца над высокой повязкою; свежестьАлых уст; не забуду вовек я утраты.И понынеСреди торжищ твердят, что была она слабой,Полюбить меня силу имевшая; жалкиЭти люди, что все покупают и самиПродаются за деньги; а ты же была неподкупна:Раджа трех городов не сумел привести тебя златомНа высокое ложе; пребудешь всегда ты со мною,Облекая мне душу, как тело мне платье.И понынеЯ люблю ее продолговатые очи,Чей взор ласковей шелка, чьи грусть и веселостьНепрестанно друг друга сменяют, чьи томные веждыЛишь смежатся, их тень благодатная сердцу помнитсяНовым взором пречудным; люблю я и благоуханностьСвежих уст; и власов невесомые пышные волны;Легкость дивных перстов; тихий смех украшений.И понынеПомню я, как на ласки мои отвечалаТихой лаской, с душой моей душу сливая,И в любовном огне никогда не бывала бесстыдной,Как богине своей любострастной служащие жрицы,Изощренным чьим играм горящий светильник свидетельИ которых сон на пол нагих уроняет.[12]вернуться

12

Из санскритской поэмы «Черный златоцвет», перевод с английского А. Псурцева.