Экзотические птицы - Степановская Ирина - Страница 78

— Человеком движет инстинкт самосохранения. Когда он срабатывает, о смерти не думаешь. Перед тобой есть цель — доползти до двери, получить помощь и остаться живым. Для чего — уже вторично. Люди думают, что хотят выжить ради детей. Некоторые — ради любимых. Но на самом деле во главе всего — инстинкт поддержания гомеостаза, внутренней среды. Организм теплокровных — система прекрасная и пока еще малопознанная, как целая вселенная. Отлежаться в темноте, зализать раны, привести к норме температуру тела, функции органов — это и есть поддержание внутренней среды. Организм работает, как самый умный компьютер. И движет им программист, который называется вовсе не Господом Богом, а инстинктом самосохранения. Если бы его не было, все разговоры о смерти были бы бессмысленны. Смерть наступила бы раньше, чем человек успел бы это понять.

В этом месте послышался горький смешок, и после секундного размышления Валентина Николаевна твердо решила, что она слышала голос Ашота.

«Приехал, наверное! — подумала она. — Новый американец. Здоровый, красивый, молодой, а я тут такая… клуша!» — подобрала она наконец нужное слово. Ей стало так стыдно, так не по себе и за ее болезнь, и за жизнь, которую в течение тех двух лет она вела, что она натянула одеяло до самых бровей и решила твердо стоять на том, что ей очень холодно, и ни за что не спускать ниже глаз свою шерстяную защиту.

«Я в родном городе не могла себя найти, — думала она даже с каким-то остервенением, — а человек уехал на край света и там боролся за жизнь! И победил! Теперь вот приехал в отпуск или по делам бизнеса. А я, его бывшая начальница, человек, которого он уважал, лежу тут в таком отвратительном виде! Тоже авторитет!»

Дверь в палату открылась, и Валентина Николаевна увидела через щель неплотно зажмуренных глаз, что вошел Барашков.

«Даже перед этим стыдно! А уж перед новым американцем…» Тина совсем забыла, что еще совсем недавно, в тот день, когда к ней домой приезжал Барашков, ей совсем не было стыдно ни за что.

— А кто это к нам прише-е-л! — довольно противным голосом, будто разговаривал с капризным ребенком, пропел Аркадий.

— Валентина Николаевна! — вдруг раздался из-за его спины тихий, чуть хрипловатый голос, и каким-то чутьем Тина обнаружила, что перед ней стоит вовсе не победитель жизни. Она раскрыла глаза, а потом от безмерного удивления одеяло как-то само собой поползло вниз. Перед ней в больничном халате, опираясь на палочку, с повязкой на полголовы стоял донельзя худой и только наполовину выбритый (из-за того, что мешала повязка) Ашот и тоже, приоткрыв от изумления рот, смотрел на то место, где она лежала, не узнавая ее. Потом в его взгляде прочитались такая жалость и такое сочувствие, что Тина не выдержала, протянула к нему руки и горько заплакала.

— Ашот! Милый! — рыдала она. — Что с нами сделала жизнь! Ашот подошел и медленно, так как мешали палочка и боль в боку, опустился перед кроватью на колени и уткнулся лицом в ее руку.

— Ну, хватит слезы лить! Разойдитесь! — нарочито громко сказал Барашков и, приподняв Ашота, будто пушинку, отнес от кровати и аккуратно опустил в стоящее рядом кресло. На лице Аркадия не было даже намека на сентиментальность. — Перестаньте реветь! — значительно сказал он. — Пока еще все счастливо отделались! Этот вот, — он показал на Ашота, — не успел прилететь, как очутился здесь при смерти! И вы тоже, дорогая моя, — он перевел взгляд на Тину, — можете порассказать нам о ваших приключениях. Просто просится на перо ваш рассказ и про газеты, и про косметическую клинику — триллер какой-то! Поэтому не думайте о жизни плохо! Все живы — и это главное! Он, — Барашков опять кивнул на Ашота, — уже должен скоро идти на поправку. Ну а у тебя, Тина, — Барашков сделал паузу, — ответственный момент. Операция завтра. Все предупреждены, все готовы, все приготовлено, дело за тобой.

Ашот опять медленно приподнялся с кресла и переполз к Тине поближе. Он сел боком к ней на кровать, взял ее руку, лежащую на одеяле, и поднес к губам.

— Все будет хорошо, дорогая! — сказал он, и голос его дрогнул. Он уже не произносил слова с нарочитым кавказским акцентом, не шутил, не ерничал. Лицо его странно дергалось, будто он уже не мог полностью управлять им. — Это астения, не думайте ничего плохого! — как бы оправдываясь, сообщил он. — После этих операций нервы ни к черту!

— Надпочечники истощаются, поэтому, — заметила Тина. — Пройдет время — все восстановится.

— Кстати, о надпочечниках, Валентина Николаевна, в связи с вашим замечанием о них! — заявил Барашков. — Я ведь все про вас знаю! — Он вдруг ни с того ни с сего погрозил Тине пальцем. — Даже то, что вы тут ведете разговоры по ночам с соседками по отделению вместо того, чтобы спать. — Он сделал нарочито страшное лицо. — А если реакция на раздражители у вас становится адекватной, нечего тянуть — надо двигаться вперед в направлении операции.

— Вперед так вперед, я согласна, — сказала Тина. — Кто будет оперировать?

— Наш заведующий хирургией и еще один толковый доктор. Я тоже буду присутствовать при сем — давать наркоз.

— Челюсть только мне не сломай! — серьезно сказала ему Тина. — А то минеральный обмен нарушен, хрусть — и все дела!

— А ты не забудь вынуть вставные зубы! — ответил Барашков. — Чтобы не проглотить!

— Как только встану после операции — убью тебя за эти слова! Даже жена не спасет! — со всей серьезностью ответила Тина, и Аркадий с Ашотом рассмеялись. Только Ашот не хохотал во все горло, как раньше, а тихонечко подвывал и постанывал, потому что при сотрясении от смеха у него очень болел живот.

— Врачи в своем отношении к болезням здорово отличаются от других людей! — отсмеявшись, заметил Барашков. — Когда болеют их дети или родители, они напридумывают себе такого, что нормальному человеку и в страшном сне не приснится. Когда же заболевают они сами — других таких пофигистов днем с огнем не найти!

— Это и понятно, — ответила Тина. — Когда все знаешь о себе, думаешь: не может быть ничего плохого, все обойдется! А когда все знаешь о других — думаешь, что все самое плохое обязательно свалится на твоих близких.

— Но в этом есть и безусловные преимущества, — подумав, заявил Ашот. — Вот я, когда меня тащили в больницу, твердо знал, что от этих травм не должен помереть!

— Особенно он знал, когда без сознания на крыльце валялся! — уточнил Тине Барашков.

— Нет, подумайте! До чего анестезиология дошла! — восхищенно продолжал Ашот, воздев к небу ту руку, которая меньше болела от уколов. — Хрен бы эти хирурги могли оперировать, если бы мы не научились вводить больных в наркоз! Попробовали бы они тогда, как раньше, под действием стакана водки, сделать что-нибудь посложнее, чем ампутация конечностей! А какие вещества теперь есть! Пирогову не снились! Он бы умер от зависти, если бы узнал! Это я вам говорю со всей ответственностью, как самый ответственный санитар американской больницы!

Последним замечанием он пытался рассмешить Барашкова и попутно вселить в Тину уверенность, что оперировать надпочечники сейчас, когда в арсенале есть гораздо лучшие средства, чем раньше, безопаснее, чем даже еще десяток лет назад. Но оба, и Тина и Барашков, подумали совсем о другом и не засмеялись.

Тина винила себя в том, как она могла допустить и не отговорить Ашота от отъезда туда, где, чтобы доказать, что ты на что-то годишься, надо положить псу под хвост полжизни и все равно довольствоваться меньшим результатом, чем коренное население.

А Барашков подумал, что завтра к этому времени в операционной все должно быть уже закончено и улыбающаяся сейчас Тина будет неподвижно лежать в послеоперационной палате хирургического отделения с аккуратно заклеенной операционной раной на боку. А дышать за нее будет аппарат искусственной вентиляции легких. Он представил себе, как выглядят послеоперационные больные с трубками во рту и в носу, и решил, что для понимающего человека вид такого больного и суетящегося с ним рядом врача и есть синоним удачного исхода по сравнению с тем, как выглядит безжизненное тело, которое накрывают простыней и везут на каталке в спокойный полумрак патологоанатомического отделения. Встрепенувшись, Аркадий отогнал от себя образ Михаила Борисовича Ризкина, заведующего отделением патанатомии, кстати, тоже предупрежденного о завтрашней операции, и украдкой сплюнул трижды через левое плечо.