Схизматрица - Стерлинг Брюс - Страница 79

— А размножаться?

— В генетических лабораториях. Подводных. Там можно создавать детей. Но эти создания и сами проживут века.

— Но где же грех, Абеляр? Ложь, ревность, борьба за власть? — Он улыбнулся. — Наверное, они могут допускать бестактности в конструировании экосистем…

— Они не утратили остроты ума, Филип. Если как следует постараются, то изобретут какое-нибудь преступление. Но ведь они не такие, как мы. Их ничто на это не толкает.

— Не толкает… — На щеку Константина села пчела, и он бережно смахнул ее. — Я в прошлом месяце ходил к месту катастрофы. — Он имел в виду место гибели Веры Келланд. — Там деревья. Старые как сам мир.

— Много времени прошло с тех пор…

— Сам не знаю, чего я ждал… Наверно, какого-нибудь золотистого сияния, указывающего, где похоронено мое сердце. Но мы — существа маленькие, и космосу до нас дела нет. Так что никаких признаков не обнаружилось. — Он вздохнул. — Я хотел помериться силами с миром — и погубил то, что могло помешать.

— Тогда мы были другими.

— Нет. Я думал, что смогу измениться… Вот ты, мол, умрешь, и Вера умрет, и я начну все с чистого листа, стану машиной… Этакой пулей, пущенной в лоб истории… Хотел захватить власть над любовью. Заключить все в железо. И попробовал. Но железо сломалось первым.

— Я понимаю. Я тоже познал власть замыслов. Последний замысел моей жизни ждет меня на Европе. — Он забрал брошюру. — Он может стать и твоим. Если ты пожелаешь.

— В послании я признался тебе, что готов к смерти, — сказал Константин. — Ты, Абеляр, привык от всего уворачиваться. Мы вместе прошли долгий путь, далеко позади оставили понятия «друг», «враг»… Я не знаю, как тебя назвать, но зато я тебя понимаю. Понимаю, как никто на свете, включая тебя самого. Столкнувшись с конечной своей целью, ты увернешься в сторону. Я в этом уверен. Ты никогда не увидишь Европы.

Линдсей склонил голову:

— Пора кончать, Абеляр. Я померялся силами с миром; я для этого жил. И неплохую тень оставил за собой. Так?

— Да, Филип, — потрясение вымолвил Линдсей. — Даже ненавидя тебя, я тобой гордился.

— Но меряться с жизнью и смертью, словно бы я вечен… В этом нет ничего высокого. Что мы перед жизнью? Так, искорки…

— Искры, разжигающие пламя…

— Да. Твое пламя — Европа, и тут я тебе завидую. Но, отправившись на Европу, ты потеряешь себя. Этого ты не вынесешь.

— Но туда можешь отправиться ты. Она может стать и твоей. Там — твой народ, клан Константинов.

— Мой народ… Да, ты привлек их к своим делам.

— Я нуждался в них. В твоем гении… И они присоединились ко мне по доброй воле.

— Да… Смерть в конце концов побеждает нас. Но наши дети — наша месть ей. — Он улыбнулся. — Я старался не любить их. Я хотел видеть их такими же, как и я, — подобными стальному клинку… Но все равно любил. Не за то, что они подобны мне, напротив. И больше всех — самую не похожую на меня.

— Веру.

— Да. Я создал ее из образцов, украденных отсюда. Клочков кожи. Генов любимой… — Он умоляюще взглянул на Линдсея. — Абеляр, что ты скажешь о ней? Как твоя дочь?

— Моя дочь?

— Да. Вы с Верой были великолепной парой. И мне было очень жаль, что ты умрешь, не оставив потомства. Я тоже любил Веру и хотел оберегать ее ребенка — от того отца, которого она сама выбрала. И поэтому создал твою дочь. Разве я был не прав? Разве этого не стоило делать?

— Почему же, жизнь всегда лучше.

— Я отдал ей все, что мог. Как она сейчас?

Линдсей почувствовал дурноту. Робот всадил иглу в его бесчувственную ногу.

— Она сейчас в лабораториях. Проходит трансформацию.

— О! Это хорошо. Она сделала свой выбор. Как и всем нам положено. — Константин запустил руку под кресло. — У меня тут есть яд. Смотрители дали. Нам пожаловано право на смерть.

Линдсей отрешенно кивнул. Наконец лекарство умерило бешеное биение сердца.

— Да, — сказал он. — Мы все заслужили это право.

— Мы с тобой можем пойти на место катастрофы. И выпьем яд. Тут хватит на двоих. — Константин улыбнулся. — В компании — это будет замечательно.

— Извини, Филип. Мне еще рано.

— Ты, как всегда, не хочешь никаких обязательств, Абеляр. — Константин показал стеклянный сосуд с коричневой жидкостью. — Ну и ладно. А то ходить трудно. После… после Арены у меня трудности с измерениями. Поэтому мне сделали новые глаза. Они за меня различают измерения. — Узловатые пальцы его свинтили с сосуда крышку. — Теперь я вижу жизнь такой, какова она есть. И поэтому понимаю, зачем нужно это сделать. — Он приложил сосуд к губам и глотнул. — Дай мне руки.

Линдсей подал ему руки.

— Что, теперь обе — металлические?

— Извини, Филип.

— А, неважно. Все наши прекрасные машины… — Константин вздрогнул. — Потерпи, я сейчас.

— Я с тобой, Филип.

— Абеляр… Прости меня. За Нору. За эту жестокость…

— Филип, это не… Я прощаю те…

Поздно. Филип Хури Константин был мертв.

Орбитал-Европа

25.12.86

Все, что осталось от жизни на Орбитал-Европе, было собрано в лабораториях. Высадившись, Линдсей нашел таможни в запустении. Орбитал-Европа кончилась, и импорт уже не имел значения.

Он проследовал коридором, змеящимся сквозь наклонные стены из мембран. Коридоры мерцали цветом морской волны. В них было почти пусто.

Мелькали лишь случайные бродяги и скваттеры, прибывшие сюда пограбить. Группа таких, шумно пропиливавших стену, вежливо ему помахала. Среди кораблей прибывших был и инвесторский, но никого из команды на глаза ему не попалось.

Все двигалось наружу. Гигантские ледяные корабли уходили к планете, чтобы мягко скользнуть под воду сквозь свежие трещины. На борту одного из них была и его дочь Вера. Она уже улетела.

От населения осталась лишь горстка последних трансформируемых.

Орбитал-Европу свели до цепочки лабораторий, где они, последние оставшиеся, плавали в мутноватой воде европейских морей.

Остановившись перед шлюзом, Линдсей некоторое время наблюдал за происходящим в лаборатории через выведенный в холл монитор. Трансформированные хирурги помогали рождению ангелов, прослеживая рост новых нервов в изменяемой плоти. Руки их испускали быстрые серии вспышек — шла беседа.

Оставалось лишь нацепить акваланг, пройти шлюз, окунуться в теплую воду и присоединиться к остальным. Так сделала Вера. Так сделал Гомес и все прочие. Они встретят его с радостью. И больно не будет. Все будет легко и просто.

Прошлое висело на волоске.

Но он не мог сделать последнего шага.

Он повернул назад…

… и почувствовал его.

— Ты здесь. Покажись.

Присутствие мягко опустилось с наклонной зелено-голубой мембраны стены, растеклось по полу зеркальной лужицей и завозилось, обретая форму.

Линдсей зачарованно смотрел на него. Присутствие, очевидно, обладало собственной гравитацией — прилепилось к полу, словно кто-то его прижал. Оно корчилось и комкалось, принимая форму ради своего удовольствия, и наконец превратилось в маленького четвероногого зверька. Вроде ласки, подумалось Линдсею. Или лисицы.

— Она ушла, — сказал он зверьку. — Ты ее отпустил.

— Полегче, гражданин, — отвечал лис. Голос его не отдавался эхом — он не был звуком. — Не мое это дело — кого-то там удерживать.

— Европа не в твоем вкусе?

— Хрен его знает. Там у вас, конечно, здорово, чистая сказка, но это копия, а я-то видел оригинальный вариант, помнишь? На Земле. Ну а ты, бродяга? Ты тоже вроде не очень торопишься.

— Я стар. А они молоды. Это — их мир. Я им не нужен.

Лис, потянувшись, покрылся рябью.

— Так я и знал, что ты придумаешь какую-нибудь отговорку. Ну и что же ты скажешь теперь, получив возможность… ну, скажем… пораскинуть мозгами?

Линдсей улыбнулся собственному искаженному отражению в туловище зверька.

— Теперь я вроде как ни при чем.

— Замечательно! — Беззвучный голос залился смехом. — Я так полагаю, тебе сейчас осталось только помереть.