Творящие любовь - Гулд Джудит - Страница 98

Генри чувствовал себя отупевшим и опустошенным. Как может это слабое, беспомощное существо быть Анной? Его Анна всегда была цветущей, наполненной бьющей через край энергией. А теперь, в реанимации, с трубками, идущими от руки и от носа, она будто стала меньше ростом.

— Анна, — прошептал он. — Ты слышишь меня, любовь моя?

Генри в отчаянии молча смотрел на ее неподвижное лицо, пока Элизабет-Энн тихонько не подошла к нему и не положила руку ему на плечо. Он обернулся и взглянул на нее. Генри все прочел в глазах бабушки, но не смог примириться с этим и почти с бешенством снова посмотрел в спокойное лицо Анны. Но увидел то же самое. Перед ним была не Анна, его жена. Этого не могло быть. Перед ним была ее тень.

— Анна. — Генри протянул руку и коснулся дрожащими пальцами ее нежного лица. Слезы туманили ему глаза. — Анна, — снова прошептал он.

Генри не знал, как долго он простоял на коленях у ее кровати. Только после того, как подошедшая сестра осторожно высвободила руку Анны из его ладони, он понял, что Анна теперь очень далеко от него.

Анна умерла. Она так и не пришла в себя. Он даже не смог попрощаться с ней.

Генри рухнул на кровать, рыдания сотрясали его сильное тело. Элизабет-Энн обняла его и стала тихонько баюкать. Она тоже плакала.

— Я понимаю, Генри, — шептала она прерывающимся от горя голосом, в ее аквамариновых глазах блестели слезы. — Я понимаю. Не плачь, мой мальчик. Пожалуйста, не плачь.

Элизабет-Энн решительно вошла в потрепанный, темный бар на самом нижнем этаже Пенн-стейшн. Она прошла через бар к маленькой кабине в самом дальнем углу. Генри сидел там, вцепившись обеими руками в стакан. После прошедших три дня назад похорон он, побледневший и осунувшийся, исчез из дома. Элизабет-Энн понадобилось приложить усилия, чтобы найти его. И нашла она его совершенно случайно. Один из служащих корпорации «Отели Хейл», каждый день ездящий из Нью-Йорка в Порт-Вашингтон, дважды видел Генри в этом баре. Именно он сообщил об этом Элизабет-Энн, подсказав, где можно найти внука.

— Генри, — мягко позвала она, — пойдем домой, Генри.

Он поднял на нее совершенно стеклянные глаза. Когда Генри заговорил, то едва шевелил языком, но ему удалось произнести простейшую фразу:

— Оставь меня в покое.

— Генри. — Элизабет-Энн села напротив него и взяла его руки в свои.

Генри вырвался, расплескав виски из своего стакана. Элизабет-Энн охватило отвращение, когда она почувствовала исходящий от него перегар.

— Так дальше не может продолжаться, Генри. Пойдем домой.

— Домой? — Внук неприятно усмехнулся и уставился на нее. — Куда это — домой? К тебе или ко мне?

— Не имеет значения. И там, и там твой дом.

Генри только покачал головой и сделал новый глоток из стакана.

— Генри, пожалуйста, не надо, — взмолилась Элизабет-Энн. — Все и так достаточно тяжело.

— Она повсюду, — голос Генри упал до хриплого шепота. — Она повсюду. Я ощущаю запах ее духов. Я вижу ее одежду. Картины, купленные ею. Она повсюду.

— Анна в наших сердцах. И навсегда останется там. Поедем со мной домой, в «Мэдисон Сквайр».

— Нет.

Элизабет-Энн нагнулась к нему через стол.

— Послушай, Генри. Мы все оплакиваем Анну, ты переживаешь сильнее остальных. Но топить горе в выпивке — это не дело.

— Нет? — Его мрачный взгляд оставался все таким же стеклянным. — А что же мне делать?

— Ты можешь хорошенько выплакаться, — предложила Элизабет-Энн.

— Я плакал. — Генри сделал очередной глоток бурбона.

— Генри, пожалуйста, послушай меня, — в отчаянии заговорила она. — Анна умерла! Ничто не может вернуть ее назад. Но ты не должен накачиваться алкоголем. Прошу тебя.

— Почему нет, бабушка? Это моя жизнь. — Он опустошил стакан и с грохотом поставил его на стол.

— Потому что у тебя есть ребенок, Генри, — негромко произнесла бабушка. — Ваш с Анной ребенок. Вот почему тебе надо взять себя в руки.

— Я тебе уже говорил. Мне этот ребенок не нужен.

— Генри, она твоя дочь, — в отчаянии сказала Элизабет-Энн.

— Ну и что? — Тяжелый взгляд блестящих глаз Генри встретился со взглядом Элизабет-Энн.

Та вздохнула.

— Пойдем, Генри. Наверху нас ждет машина. Пойдем. — Она отодвинула стул, помолчала, а потом мягко добавила: — Сегодня твою дочь выписывают из больницы. Давай заберем ее, Генри, принесем домой. Мы сделаем это вместе, ты и я.

— Нет.

Элизабет-Энн утомленно вздохнула:

— Ну как же ты не понимаешь? Ведь она дочь Анны! Я думала, что ты любил свою жену.

— Да, я любил ее, — прозвучал неожиданно яростный ответ. — Я любил ее больше жизни. А ребенок убил ее.

— Ребенок не убивал ее, — резко возразила Элизабет-Энн. — Анна знала о возможных последствиях. Но ей хотелось иметь ребенка. Она хотела ребенка от тебя. Ей так сильно этого хотелось, что она рисковала своей жизнью, чтобы подарить тебе наследника. — Элизабет-Энн помолчала. — Ты что, хочешь обо всем забыть?

Генри нахмурился.

— Тебе нужен этот младенец? Ради Бога, бери ее себе. Я не желаю ее видеть. Никогда. — Он знаком заказал официанту еще порцию, потом снова повернулся к бабушке. — А теперь, оставь меня в покое.

Элизабет-Энн встала и вышла, столкнувшись по дороге с официантом, несущим грязный стакан, до краев наполненный бурбоном.

Поднимаясь по эскалатору наверх, она все гадала, почему все на нее смотрят. Элизабет-Энн поняла это только тогда, когда уже сидела в «роллс-ройсе».

Она плакала.

9

Медсестра в белой униформе улыбалась, протягивая Элизабет-Энн мяукающий сверток. Девочку одели в белоснежную хлопчатобумажную распашонку из шитья, украшенную бельгийским кружевом. Элизабет-Энн купила ее специально для малышки, и теперь ее тронуло, насколько наряд подчеркнул поистине ангельскую нежность ребенка.

Элизабет-Энн баюкала свою правнучку на руках, осторожно поддерживая крошечную, покрытую пушком головку одной рукой. Казалось, ребенок почувствовал себя в безопасности, его окружало тепло и любовь, и малышка неожиданно перестала плакать. Словно они разговаривали друг с другом на тайном языке. Крошечный кукольный ротик сложился в булькающую беззубую улыбку.

— Я думаю, что вы отлично поладите, — улыбнувшись, заметила медсестра, похлопывая Элизабет-Энн по руке.

Элизабет-Энн кивнула и тоже улыбнулась. Она укачивала ребенка и рассматривала крошечное личико. Девочка выглядела такой знакомой, точная копия всех четверых ее детей через несколько дней после рождения. Но эта малышка казалась еще более прелестной, если такое только возможно.

В глазах Элизабет-Энн заблестели слезинки. Младенец был таким маленьким, таким светленьким, таким голубоглазым — все знакомые черты. Она — настоящая Хейл.

Держа на руках правнучку, Элизабет-Энн почти забыла о своем горе. Только когда она уже спустилась вниз по лестнице и опустилась на мягкое кожаное заднее сиденье желто-черного «роллс-ройса», отчаяние снова придавило ее своей тяжестью.

Это дитя. Ребенок Анны.

У нее на руках было нечто большее, чем просто первая правнучка. Элизабет-Энн держала на коленях самую дорогую, живую часть Шарлотт-Энн, потерянной ею дочери, и своей внучки Анны, тоже ушедшей от нее. Горе, которое она испытала после смерти Шарлотт-Энн и потери Анны, старые раны, которые никогда не заживают до конца, и новые, что еще не успели затянуться, теперь наконец успокоились. Даже смерть Анны, безвременная, трагическая, ужасная, казалась теперь более терпимой. Сейчас Элизабет-Энн могла с ней примириться. Благодаря ребенку.

Элизабет-Энн задумчиво смотрела в боковое окно, пока машина направлялась в город по Риверсайд-драйв. Сквозь густую листву деревьев и кустарников иногда серебристо поблескивал широкий Гудзон.

«По всем правилам я должна была бы сейчас везти ее из города по Генри Гудзон-Парквей в Тарритаун, в ее собственный дом. Но вместо этого она едет в город вместе со мной. И не потому, что она мне не нужна. Еще как нужна! Но ей следовало быть сейчас со своим отцом, а не со мной, и не важно, что это лишь временно».