Зима от начала до конца (сборник) - Белсвик Руне - Страница 3

Пока что тот мчался вверх по тропинке, держа утку за лапы. Она болталась лапами вверх, пересчитывая головой кусты и ветки вдоль дороги и обтираясь о траву.

Яйцо?

Яйцо, подумал Простодурсен. Разбилось, понятное дело. Валяется где-то в траве и вытекает.

Оно лежало у камня. Слишком большого, чтобы быть камнем-бульком. И даже для камня-бдэмса великоватого. Из земли торчал наружу только край. Когда-то Простодурсен хотел этот камень выкопать, но не сумел. Камню не было конца. Наверно, он просто верхушка горы. И вот теперь приткнувшись к этой подземной горе лежало яйцо. Красивое и на вид целое.

Непорядок, конечно, чтобы маленькое хрупкое яйцо валялось в тени огромного камня. Если в яйце кто-то есть, он задубеет ночью от холода. Когда небо такое синее и прекрасное, как сегодня, ночью жди заморозков. В горах зима уже расчехлила свою амуницию и при случае пускает её в ход.

К тому же здесь его может сожрать хищная птица. Хищные птицы любят яйца. Вкусы ведь у всех разные. Простодурсен любит пудинг и всё, что выпекается в пекарне Ковригсена. А хищной птице нравятся яйца.

Но Простодурсену не нравится, чтобы она лакомилась яйцом у него под окном. Ещё войдёт во вкус и останется здесь. Будет ждать, не появится ли новое яйцо. Или вообще решит, что они здесь у Простодурсена из земли растут.

Простодурсен покрутился на месте. Посмотрел по сторонам. Всё было как раньше. До чего странно, удивился Простодурсен. Странно, что всё точно как раньше, а не совсем иначе.

Потом он взял яйцо и понёс его домой.

Пол и стены были облеплены солнечными пятнами. Солнце светило в окно и во все щели и расклеивало по всему дому свои тёплые жёлтые метки.

Куда кладут такие яйца? – задумался Простодурсен. Это должно быть место, где он на него не наступит. Там, где он не ходит и не сидит.

Кровать?

Простодурсен притащил с подоконника одеяло. Положил яйцо на кровать и накрыл одеялом. Но одеяло наверняка холодное. Простодурсен знает, как под ним холодно, когда его только принесли с воздуха. Пришлось Простодурсену лечь в кровать рядом с яйцом, чтобы помочь ему нагреть одеяло.

Всё-таки очень симпатичное яйцо. Простодурсен приложил к нему ухо. Ни звука, как и раньше.

– Теперь тут тепло и хорошо, – прошептал Простодурсен яйцу. – Ты тут полежи, а я схожу к Ковригсену. У меня, понимаешь, много дел, я не могу весь день лежать с тобой. А если ты будешь молодцом и вылупишься, я покажу тебе, что стало с большим га-га-га. Он очень сильно устал и лёг на отдых в горном приюте. Ну не совсем приюте, скорее постоялом дворе, но…

Так он поутешал яйцо на прощание, а потом вылез из кровати.

Ему ужасно хотелось, чтобы Ковригсен оказался в разговорчивом настроении. Потому что Простодурсену надо было о многом с ним поговорить.

– Только бы мне не забыть, что ты здесь лежишь, когда я приду укладываться спать, – сказал он яйцу. А потом отогнул край одеяла, чтобы яйцо лучше слышало его (если там вообще кто-то есть), и сказал всё ещё раз. И сам же своих слов испугался.

«А если я и правда о нём забуду? Я ведь не привык, чтобы в моей кровати спало живое яйцо», – подумал Простодурсен с тревогой.

Выходя из дому, он сунул руку в карман – проверить, есть ли у него монетка на коврижку. Нащупал белый камень-бульк. Но в другом кармане отыскалась монетка.

Простодурсен полюбовался, как красиво сияют на солнце и камешек, и монетка. Потом положил их снова в карман и пошёл в пекарню Ковригсена.

Ковригсен печёт торт

В лавке Ковригсена пахло горячо и вкусно, как всегда. За столом поодаль от прилавка сидели Октава и Сдобсен и с хрустом жевали коврижку.

Сдобсен прислонил свою палку к стене, а Октава держала свою огромную шляпу на коленях. Простодурсен подошёл к прилавку и стал ждать, когда выйдет Ковригсен. Было слышно, как он насвистывает где-то в доме, у своей огромной печки.

– Прекрасная погода сегодня, – обратился Простодурсен к двоим посетителям.

– Да, но не для сушки белья, – отозвался Сдобсен.

Простодурсен видел, что и Октава собирается что-то сказать. Она старательно сглатывала коврижку, чтобы освободить во рту место словам.

– Как дела с канавой, Простодурчик? – спросила она наконец. – Много выкопал?

– Нет, – ответил Простодурсен. – Я задевал куда-то лопату. Но сегодня, по счастью, её нашёл. По счастью, сегодня. Нашёл, по счастью.

В третий раз сказав «по счастью», Простодурсен подумал, что выражается сегодня как-то сбивчиво. Похоже, он сбит с толку. В его кровати греется яйцо. Но Пронырсен утверждает, будто бы он, Простодурсен, убил утку лопатой.

– Хорошо, когда лопаты находятся, – заметил Сдобсен. – Не то что за границей.

– Да уж да, – ответил Простодурсен, – по счастью.

– А как у тебя с бульками? – спросила Октава.

– Спасибо, тоже хорошо, – ответил Простодурсен.

Появился Ковригсен. Посыпанный мукой, как обычно. И в белой поварской шапке, как обычно. Вообще он выглядел совершенно обычно, и Простодурсен успокоился. А когда Ковригсен спросил, завернуть ли ему свежую коврижку, то ответил:

– Да, пожалуйста.

Но Октава не сводила с Простодурсена глаз. Чего она так смотрит на него? Разве Простодурсен не выглядит тоже как обычно?

– Я, это… у меня, это… – начал Простодурсен неуверенно.

– Прекрасный день, – подхватил Ковригсен.

– …Яйцо живёт, – закончил Простодурсен.

Палка Сдобсена скользнула по стене и грохнулась на пол.

– Какое такое яйцо? – спросил Ковригсен.

– У меня дома яйцо, – сказал Простодурсен. – В моей кровати лежит яйцо.

В булочной стало очень тихо. Коврижку уже никто не жевал.

И снова настала очередь Октавы сказать что-нибудь. У неё был самый красивый голос на всю реку. Она и петь любила.

– Какая чудесная новость! Ты снёс яйцо?

Сдобсен посмотрел на Октаву. И Ковригсен посмотрел. И Простодурсен тоже. И пока они все глядели на Октаву, в булочную кто-то зашёл. Это был Пронырсен.

– Коврижками обжираетесь, – сказал он.

– О, сегодня изумительные коврижки, – отозвался Сдобсен. – Но плохо сохнет бельё.

– Насыпь-ка мне пакет чёрствого хлеба, – велел Пронырсен. – Не такого старого, чтобы с плесенью, но и не настолько свежего, чтоб деньги за него драть.

Ковригсен улыбнулся и ушёл в заднюю комнату. Пронырсен встал рядом с Простодурсеном и пару раз пихнул его, устраиваясь повольготнее.

– Ты слышал великую новость? – спросила Октава.

– Великие новости в этой лавчонке небось не поместятся, – ответил Пронырсен.

– Наш Простодурсен завёл себе яйцо. Здорово, да?

– А то нет. Он целыми днями камни бросает, самое время яйцу появиться.

– Тут ты прав, – хмыкнул Сдобсен.

– Согласна полностью, – поддакнула Октава.

Ковригсен вынес пакет чёрствого хлеба Пронырсену и свежую коврижку Простодурсену.

– Что ж, наступят и другие времена, – заявил Пронырсен.

– Да ну? Ты что-то уже слышал? – с ужасом спросил Ковригсен.

– Каждый может сделать что-то, чтобы самому изменить времена, – ответил Пронырсен. – Ко мне едет родня, мне надо навести красоту.

– Тебе? У тебя самая красивая дубовая дверь во всей долине! – сказала Октава.

– Ладно, нет у меня времени шутить с вами. Удачи в яичном деле! – с хохотом бросил Пронырсен, выскакивая за дверь.

Ковригсен обустроил здесь под горой очень милую пекарню с кондитерской. Это была кондитерская на один столик. За которым сейчас сидели Октава и Сдобсен. Позади стола к стене было приставлено пианино, так что в принципе можно было на нём сыграть. С потолка свисала на красном шерстяном шнурке жёлтая лампочка. А при двери болтался немой колокольчик, которому положено было бы трезвонить каждый раз, когда дверь открывается или закрывается. Ковригсен выпекал хлеб и булочки и даже торты на заказ. Но каждодневным шедевром была хрустящая ржаная коврижка. Полезная для зубов, желудка и настроения. Ещё Ковригсен продавал соки. Их он делал из брусники, клюквы, смородины, кудыки, понарошки, рябины и яблок. Ночью он спал в обнимку с чаном, в нём бродило и поднималось тесто для утренней выпечки.